Вода пошла

Начало

Эмиль Тайх

Повесть

Вода за плотиной стояла.

Сверху она казалась неподвижной, как тёмное стекло. У самого берега в ней отражались ивы, дальше — раннее небо, а посередине ничего не отражалось, только лежала ровная чёрная глубина. Иногда по поверхности проходила длинная рябь, хотя ветра не было. Павел так и не понял, откуда она бралась.

Ниже затворов русло почти высохло. Между серыми камнями росла высокая трава, застряли принесённые весной ветки и белела одинокая перчатка. Она лежала там с апреля. Каждое утро Павел замечал её и думал, что когда-нибудь спустится и подберёт. Потом начиналась смена.

В шесть утра на станции было прохладно. За ночь бетон набирал сырость, в коридорах пахло речной водой, железом и старой известью. Под потолком машинного зала билась о мутное окно большая ночная бабочка.

Павел включил свет только над своим столом, поставил чайник и открыл журнал дежурств.

На подоконнике лежали три мёртвые мухи и маленький гаечный ключ, который никто не признавал своим.

Пока закипала вода, он вышел на мостик.

За лесом начинало светлеть. Туман лежал в низине отдельными клочьями, будто ночью кто-то рвал вату и бросал между деревьями. С противоположного берега тянуло дымом: в посёлке топили баню или жгли прошлогоднюю траву. Где-то в камышах коротко и сердито кричала птица.

Вода стояла по одну сторону стены, сухое русло лежало по другую. Павлу нравился этот ранний порядок, пока ещё ничего не началось и всё удерживалось на своих местах.

Именно тогда он увидел девушку у закрытых ворот.

Она пыталась просунуть между прутьями свёрнутый в трубку лист бумаги. Ветер разворачивал его обратно и бил её по лицу.

— Здесь вход с другой стороны, — крикнул Павел.

Она подняла голову.

— Я уже поняла.

Но продолжала бороться с воротами.

Павел подошёл и прижал ладонью край листа к прутьям.

— Теперь отпускайте.

Нина отпустила.

Лист остался между ними.

* * *

Её звали Нина.

Она оказалась не дочерью начальника, как решил Павел, а студенткой архитектурного института. Её прислали описывать старые корпуса перед реконструкцией. От станции собирались оставить только машинный зал и северный фасад. Остальное признали не представляющим ценности.

Нина приехала на летнюю практику с большим зелёным тубусом, двумя парами ботинок и фотоаппаратом, у которого не закрывалась крышка батарейного отсека. Крышку она приклеивала полоской синей изоленты.

В первый же день она положила яблоко на схему водовода.

Павел молча переставил его на подоконник.

— Мешает?

— Оно мокрое.

— Я его вытерла.

На бумаге осталось круглое пятно.

Нина наклонилась посмотреть. На левой щеке, чуть ниже скулы, была маленькая тёмная родинка.

— Теперь здесь будет водохранилище.

Она обвела пятно карандашом и подписала мелко: «озеро».

Павел хотел сказать, что технические чертежи портить нельзя. Вместо этого спросил:

— Вы всегда так работаете?

— Можно на ты.

Павел кивнул.

— Только когда мне не дают нормальный стол.

Стол был нормальный. Просто половину его занимали разобранный телефон, коробка с предохранителями и прошлогодний календарь с озёрами Карелии. Павел убрал телефон и календарь, но предохранители оставил.

За открытым окном пахло нагретой травой. С реки летел пух и цеплялся за сетку. Нина села, поджав под себя одну ногу, и принялась рисовать.

Через час Павел обнаружил, что слушает не радио, а то, как она время от времени тихо считает размеры.

К полудню она потеряла карандаш.

Они искали его на столе, под чертежами, в тубусе, в коробке с предохранителями. Нина обвиняла станцию в том, что она поглощает мелкие предметы. Потом Павел заметил карандаш у неё в волосах.

Он ничего не сказал.

— Нашёл? — спросила она.

— Нет.

Карандаш обнаружился только вечером, когда Нина сняла резинку и он упал на бетон.

— Вот видишь, — сказала она. — Станция вернула.

Когда она улыбалась, родинка оказывалась в неглубокой складке у щеки.

* * *

По пятницам Марина оставляла Павлу край пирога.

Он уверял, что край пересушен, и всегда съедал его первым. Она знала, что ночью он сбрасывает одеяло, а под утро мёрзнет, поэтому, просыпаясь, накрывала его, не включая свет. Он знал, что она не может уснуть, пока в кухне капает кран, и вставал менять прокладку, даже если было два часа ночи.

По воскресеньям они ездили на рынок. Марина выбирала помидоры, Павел носил сумки и ворчал, что шесть сортов сыра двум людям ни к чему. Дома выяснялось, что два из них куплены для него.

Их сын давно жил отдельно и звонил по воскресеньям, обычно в тот момент, когда Марина начинала резать зелень. Она включала громкую связь. Павел делал вид, что занят ножами и досками, а потом всё равно вмешивался и давал советы, которых никто не просил.

Их жизнь давно перестала удивлять.

Но ещё не перестала быть общей.

Вечером после первого дня Нины Павел рассказал Марине про яблоко и пятно на чертеже.

— Симпатичная? — спросила она.

— Кто?

— Девушка с яблоком.

— Обычная.

Марина посмотрела на него поверх чашки.

— Обычные люди не подписывают пятна на технических схемах.

Павел улыбнулся.

— Значит, необычная.

Марина пододвинула ему край пирога.

* * *

Старого машиниста звали Семён Ильич, но на станции все называли его Дедом, даже люди старше пятидесяти.

Он выходил два раза в неделю, хотя давно не числился в штате. Садился возле запасного щита, клал рядом кепку и рассказывал, как зимой семьдесят девятого турбину запускали вручную. История всякий раз начиналась с мороза в тридцать два градуса и заканчивалась по-разному.

Павел обычно давал ему договорить до первой аварии, потом находил работу.

Нина прослушала всё.

Она сидела на перевёрнутом ящике, подпирая подбородок кулаком, и время от времени задавала вопросы.

— А зачем вы сняли рубашку?

— Так жарко стало, — сказал Семён Ильич.

— При тридцати двух градусах мороза?

— В машинном зале.

— Но станция же не работала.

Семён Ильич задумался.

— Значит, не снял.

Нина кивнула, совершенно серьёзно.

На следующий день она принесла ему фотографию старого щита, которую нашла в архиве. Семён Ильич долго рассматривал её, держа слишком близко к глазам.

— Это не семьдесят девятый, — сказал он. — Это позже. Тут уже лампу заменили.

Он показал на крошечную белую точку в углу снимка.

Нина попросила рассказать про лампу.

Павел работал за соседним столом и слушал, как из одной лампы постепенно возникли ночная смена, умершая жена Семёна Ильича, валенки у батареи и дочь, которую он не видел девять лет.

Через час Нина подошла к Павлу.

— Почему она с ним не разговаривает?

— Кто?

— Дочь.

— Откуда я знаю.

— Ты же его тридцать лет знаешь.

— Мы вместе работали.

Нина посмотрела на Павла, потом на Семёна Ильича.

Семён Ильич позвал её смотреть другую лампу.

* * *

Из института приехал руководитель практики.

Он ходил по станции в светлых брюках, старался ничего не касаться и говорил, что северный фасад имеет несомненную историческую ценность.

Просматривая список помещений, он зачеркнул бытовой корпус.

— Это не обмеряйте. Там ничего нет.

Нина посмотрела на зачёркнутую строку.

— Там старые шкафчики.

— Шкафчики в проект не входят.

Она больше не спорила.

Вечером Павел увидел её у двери бытового корпуса с рулеткой и фотоаппаратом.

— Тебе же сказали не тратить время.

— Мне сказали, что там ничего нет.

— И?

— Хочу посмотреть.

Нина зацепила конец рулетки за дверной косяк и пошла вдоль стены. Лента изгибалась и соскакивала.

— Давай подержу.

— Тогда это нечестный обмер.

— Перед кем?

— Перед стеной.

В следующий раз лента сорвалась у самого косяка. Нина поймала её рукой.

— Что?

Он показал на её большой палец. Возле ногтя выступила кровь.

Нина посмотрела так, будто палец принадлежал не ей. Потом вытерла его о край джинсов.

— На чертежи накапаешь, — сказал Павел и протянул платок.

Она обмотала палец и снова вытянула рулетку.

Нина фотографировала вмятины на дверцах, номера крючков, выцарапанную на стене лодку. На подоконнике нашла алюминиевую ложку с просверленной в ручке дыркой.

— Зачем дырка? — спросила она Павла.

— Чтобы вешать.

— Я понимаю. Зачем человек просверлил ложку, вместо того чтобы положить её в ящик?

— Чтобы не украли.

Нина повертела ложку.

— Вот это и надо сохранить.

— Ложку?

— Причину дырки.

Она положила её на место.

* * *

Окно в архиве оставила Нина.

Ночью прошла гроза. Ветер сорвал крючок, створка распахнулась, и дождём залило нижнюю полку. Когда Павел пришёл утром, старые планы лежали на полу тёмной слипшейся массой.

Нина стояла у стола и разделяла листы промокательной бумагой.

— Кто открыл окно? — спросил Павел.

Она не ответила сразу.

— Я.

— Зачем?

— Там пахло плесенью.

— Это архив. Здесь и должно пахнуть плесенью.

Он сказал резче, чем хотел.

Нина продолжала разнимать листы. На одном от воды исчезла половина туши.

— Ты хоть понимаешь, что это единственный экземпляр?

— Теперь понимаю.

— А до этого?

Она подняла голову.

Глаза были сухими, только лицо покрылось красными пятнами.

— До этого я была дурой. Тебе сколько раз надо, чтобы я это сказала?

Павел замолчал.

Весь день Нина не выходила из архива. Не пошла обедать, не отвечала на шутки рабочих. К вечеру развесила планы на верёвках, протянутых между шкафами. Машинный зал заполнился мокрой бумагой, как бельём после большой стирки.

Павел принёс ей чай и бутерброд.

— Положи там, — сказала она.

— Нина.

— Я не обиделась.

— Я вижу.

— Мне стыдно. Это другое.

Она продолжала разглаживать угол листа ложкой.

Поздно вечером они молча снимали высохшие планы. На одном чернила расплылись так, что очертания станции стали похожи на берега неизвестного острова.

— Этот уже не спасти, — сказал Павел.

Нина долго смотрела на лист. Потом перевернула и написала на обороте дату грозы.

— Что ты делаешь?

— Чтобы потом не решили, что так и было.

Она положила чертёж поверх остальных.

* * *

На следующий день они обедали на бетонном парапете за машинным залом.

Нина принесла черешню в прозрачном пакете. Половина ягод оказалась помятой, сок протёк на дно и окрасил ей пальцы. Косточки она складывала на камень в аккуратный ряд, хотя всё остальное обычно разбрасывала где придётся.

После вчерашнего они почти не разговаривали.

Над водой стояла жара. От берега пахло тиной и нагретым деревом. У дальнего берега кто-то безуспешно пытался завести лодочный мотор.

Нина выбрала черешню и протянула Павлу.

— Будешь?

Он взял ягоду. Она повернулась к нему всем лицом, и солнце высветило над правой бровью короткую белую полоску.

— Откуда шрам?

Она потрогала левую бровь.

— С другой стороны.

Нина нашла его пальцем.

— Я из дома убегала.

— Далеко?

— Очень. До кустов сирени.

Ей было восемь. Она решила, что дома её никто не понимает и оставаться больше невозможно. Собрала в школьный рюкзак половину батона, кружку, фонарик без батареек и пластмассовый компас.

— Зачем кружка?

— В дороге захочется пить.

— А воды не взяла?

— Мне было восемь.

Уйти через дверь она не могла: дверь скрипела, а мать была на кухне. Поэтому Нина полезла в окно. Наступила на батарею, поскользнулась и ударилась о край форточки.

— И всё равно ушла?

— Конечно. Я же уже решила.

Она просидела под сиренью почти два часа, прижимая ко лбу носовой платок. Батон съела. Фонарик разобрала и не смогла собрать обратно. Потом услышала, как мать зовёт её во дворе.

— Ты вышла?

Нина покачала головой.

— Я сначала ждала, чтобы она ещё немного поволновалась.

Она сказала это с улыбкой, но сразу опустила глаза.

— А потом?

— Потом она села на скамейку и заплакала.

Нина взяла ещё одну черешню, но не стала есть.

— Я думала, взрослые плачут только когда случается что-то действительно страшное. И вдруг поняла, что страшное — это я.

— Ты вернулась?

— Нет. Она сама меня увидела.

— Ругала?

— Ни слова. Прижала платок ко лбу и повела домой.

Нина помолчала.

— Лучше бы ругала.

Она коснулась белой полоски над бровью. Потом бросила косточку к остальным. Та ударилась о камень, укатилась в траву и сразу потерялась.

Нина взяла следующую черешню.

* * *

Вечерами они обходили старую часть здания.

Там пахло мокрой кирпичной пылью, машинным маслом и чем-то сладким, похожим на прелые яблоки. Нина утверждала, что это гниют деревянные перекрытия. Павел говорил, что перекрытия лиственничные и не гниют. Они спорили об этом несколько дней, не пытаясь выяснить правду.

Она рисовала лестничные пролёты, трещины, остатки лепнины в бывшей диспетчерской. Иногда просила его встать у стены для масштаба.

— Не двигайся.

— Я не двигаюсь.

— Ты дышишь.

— Это пока приходится.

Она фотографировала.

На снимках он получался человеком, который оказался в здании случайно и теперь не знает, куда деть руки.

Нина каждый раз останавливалась послушать.

— Оно сбивается, — сказала она однажды.

— Что?

— Ведро. Всё время ждёшь следующую каплю, а она приходит не тогда.

— Это не ведро сбивается.

— А кто?

— Ты.

Она посмотрела на него, собираясь ответить, но капля наконец упала, и оба почему-то рассмеялись.

На выходе уже стемнело. Над водой летали мелкие мошки, от леса пахло сырой хвоей. Нина сняла каску и вытряхнула из волос кусок ржавчины.

— Не всё, что падает сверху, вода, — сказала она.

К вечеру она начинала ставить левую ногу носком внутрь. Сама этого не замечала.

Павел замечал и предлагал возвращаться, не говоря почему.

* * *

Однажды он застал её за станцией, возле старой трансформаторной будки.

Нина говорила по телефону.

— Мам, я не могу сейчас… Потому что я работаю… Нет, не гуляю по развалинам… Какая разница, что говорит папа?

Она увидела Павла и отвернулась.

— Я сказала, не приеду. Всё. Не начинай.

Она отключила телефон и несколько секунд смотрела на экран.

— Всё нормально? — спросил Павел.

— Конечно.

Она села на бетонную ступеньку. В траве рядом лежали сухие крылья стрекозы.

— У мамы завтра день рождения, — сказала Нина. — Она хочет, чтобы я приехала.

— А ты не можешь?

— Могу.

— Тогда почему не едешь?

— Потому что если я приеду, она решит, что может командовать мной всю жизнь.

Павел сел рядом.

От нагретой стены пахло пылью и диким укропом. За поворотом кто-то заводил мотоцикл; двигатель схватывал и снова глох.

Через минуту Нина включила телефон.

— Я ужасно с ней разговариваю, — сказала она. — И всякий раз ещё во время разговора знаю, что буду жалеть.

Она набрала сообщение. Стерла. Набрала снова.

— Что пишешь?

— Что приеду вечером.

— Но тогда она решит…

— Пусть.

Нина убрала телефон.

— Самое противное в близких людях — они знают, что ты всё равно вернёшься.

Она сорвала травинку, пожевала и сразу выплюнула.

— Горькая.

* * *

Наверху стояла жара, но в галерее сохранялся март. От стен тянуло холодом, на трубах выступала испарина. Под ногами хлюпало. Нина шла впереди, подсвечивая мелом старые номера на кирпичах, и записывала их в блокнот.

— Сюда не вставай, — сказал Павел.

Она обернулась.

В этот момент из соединения над её головой ударила вода.

Не сильная струя — веер мелких брызг. Нина вскрикнула и закрыла лицо руками. Блокнот упал в лужу. Павел схватил её за плечи и оттащил под бетонный выступ.

Несколько секунд они оба ничего не видели. Вода барабанила по каске, стекала за воротник, пахла ржавчиной и мокрым камнем.

— Глаза открой, — сказал он.

— Не могу.

— Дай посмотрю.

Он снял с неё каску. Волосы прилипли ко лбу и щекам. Мокрая прядь лежала на белом шраме над бровью. Вода висела на ресницах крупными прозрачными каплями. Рядом с родинкой задержалась ещё одна, совсем маленькая.

Павел достал платок, но тот оказался весь в машинном масле. Он скомкал его и стал вытирать ей лицо краем своей рубашки.

Нина стояла смирно, зажмурившись. Одной рукой держалась за его локоть.

Он убрал мокрую прядь, провёл тканью по её лбу, по скуле, осторожно коснулся уголка глаза. Возле родинки остановился, словно там проходила невидимая граница, потом вытер и эту каплю.

И тут пальцы перестали его слушаться.

Это продолжалось не дольше секунды. Просто её мокрая щека оказалась тёплой. Намного теплее, чем должна была быть среди холодного бетона, воды и железа. Он почувствовал это всей рукой — от кончиков пальцев до плеча, словно прикоснулся к повреждённому проводу.

Нина открыла глаза.

Их лица оказались совсем близко. От неё пахло речной водой, яблочным шампунем и сырой шерстью свитера.

— Всё? — спросила она.

— Что?

— Я ослепла или жить буду?

Павел отступил так резко, что задел затылком трубу.

Нина засмеялась.

— Теперь тебя надо спасать.

Она подняла из лужи блокнот. Чернила расползлись, несколько страниц склеились.

— Четвёртый сектор утонул, — сказала она.

— Я предупреждал, куда не вставать.

— Ты сказал одновременно с водой.

На улице было ослепительно светло. Над сухим руслом дрожал горячий воздух, пахло пылью и нагретой сосновой корой. Нина разложила страницы блокнота на капоте служебной машины и прижала их гайками, чтобы не унесло ветром.

Павел ушёл за инструментами, хотя инструменты там не требовались.

До конца дня правая рука казалась ему чужой.

* * *

Вечером он вернулся домой в той же рубашке. Край был ещё влажным и пах железом.

— Под дождь попал? — спросила Марина.

— Трубу прорвало.

Это тоже было правдой.

Марина сняла с него рубашку и понесла в ванную. На плече ткань была испачкана ржавчиной, на груди остался влажный след.

— Замёрз, наверное.

Она подошла сзади и положила ладонь ему между лопаток.

Павел вздрогнул.

Не от её руки. Он вспомнил мокрую тёплую щёку Нины и то мгновение, когда пальцы перестали его слушаться.

Марина убрала ладонь.

— Холодная, — сказала она.

Павел не понял, о руке она или о его спине.

За ужином Марина рассказывала про соседей, которые опять поставили мусорные баки не туда. Он отвечал вовремя, кивал в нужных местах и даже переспросил фамилию.

Только потом не смог вспомнить ни фамилии, ни о чём был разговор.

Ночью Марина накрыла его одеялом.

Он не спал.

* * *

После этого он стал замечать Нину раньше, чем видел.

Слышал шаги на железной лестнице. Различал, как она открывает дверь: сначала нажимает ручку, потом толкает плечом. Знал запах её кофе и звук молнии на тубусе.

Она сидела напротив, рисовала и иногда морщила лоб. Павел мог несколько минут смотреть на эту складку, не понимая ни одного слова в документе перед собой.

Он объяснял это усталостью.

Потом — одиночеством.

Потом перестал объяснять.

Нина ничего не требовала.

Она могла утром положить голову на сложенные руки и сказать, что не выспалась. Могла вечером попросить проводить её через лес, потому что слышала там какое-то животное. Однажды заснула в служебной машине, пока Павел ездил за деталями, и всю дорогу обратно её голова качалась рядом с его плечом.

Он вёл медленно, стараясь не попасть в ямы.

У общежития Нина проснулась.

— Уже приехали?

— Уже.

— Жаль.

Она взяла тубус и вышла.

Павел ещё несколько минут сидел в машине, хотя мотор был выключен.

* * *

Однажды ночью она пришла на станцию.

Павел сидел над журналом испытаний и сначала решил, что наружную дверь толкнул ветер. Потом услышал шаги.

Нина появилась в длинном сером свитере и кедах на босу ногу. Волосы были распущены, на щеке осталась складка от подушки.

— Ты почему не спишь? — спросил Павел.

— Я спала.

— Тогда что случилось?

— Проснулась.

Будто этого было достаточно.

На улице прошёл короткий дождь. В открытое окно тянуло мокрой травой, речной сыростью и дымом. За плотиной квакали лягушки. В машинном зале горела одна лампа над столом; всё остальное терялось в темноте, и турбины казались больше, чем днём.

Нина села на соседний стул и подтянула колени к груди.

— Чай будешь?

— Если не тот, который у тебя со вчера.

Павел понюхал заварку и вылил её в раковину.

Пока закипал чайник, Нина молчала. Смотрела, как большая ночная бабочка кружит вокруг лампы и всякий раз ударяется в стеклянный плафон.

— Мне сон приснился, — сказала она.

Павел поставил перед ней кружку.

— Страшный?

— Не знаю. Пока спала — нет. А когда проснулась, стало страшно.

Она обхватила кружку ладонями, но не пила.

Ей снился дом, в котором она жила маленькой. Только дом стоял не в городе, а посреди воды. Вода доходила до нижних окон, но комнаты оставались сухими. Мать сидела на кухне и чистила картошку, отец искал очки, хотя они были у него на лице. Всё выглядело совершенно обычно, только за окнами медленно проплывали большие серебряные рыбы.

Нина во сне знала, что дом скоро поплывёт.

Она ходила из комнаты в комнату и просила всех собрать вещи. Но никто ей не верил. Мать говорила, что картошка ещё не дочищена. Отец открывал ящики стола и спрашивал, куда она убрала его очки.

Потом вода поднялась до второго этажа.

— А ты что делала? — спросил Павел.

— Пыталась выбрать, что взять с собой.

— И что выбрала?

Нина впервые посмотрела на него.

— Ничего.

Она улыбнулась, но сразу перестала.

Во сне она вышла на крышу с пустыми руками. Дом уже плыл по реке, задевая трубой ветки. На крыше стояла старая железная кровать, почему-то застеленная чистым белым бельём. Нина легла и стала смотреть на звёзды.

— А страшное где? — спросил Павел.

— Все остались внутри.

Чайник тихо щёлкнул, остывая.

За окном по воде прошла рябь. В темноте её не было видно, только камыши зашуршали разом и снова замолчали.

— Ты проснулась на кровати?

— Да. И несколько секунд не понимала, эта кровать или та.

Она отпила чай и поморщилась.

— Слишком крепкий.

Павел подлил кипятка.

— Ты кому-нибудь рассказывала?

— Нет.

— Почему мне?

Нина пожала плечами.

— Ты сны не толкуешь.

Он улыбнулся.

— Правильно делаешь. Обычно это всё враньё.

— Вот поэтому и рассказала.

Она сказала это просто и снова посмотрела на бабочку.

Та наконец перестала биться о лампу, села на край плафона и сложила крылья.

Нина допила чай. Потом задремала прямо на стуле, всё ещё обхватив колени руками. Павел снял со спинки свою куртку и осторожно накрыл её.

Она не проснулась, только повернула голову и щекой легла на его рукав.

Он вернулся к журналу испытаний.

За следующие полчаса не прочитал ни одной строки.

Утром Нина почти не помнила разговора. Спросила только, зачем он сделал такой крепкий чай, и забрала со стола свой карандаш.

Павел помнил всё.

Картошку. Очки. Серебряных рыб. Пустые руки на крыше.

И её короткое:

«Вот поэтому».

* * *

В середине августа Нина уехала в город сдавать промежуточную работу.

Накануне долго собирала чертежи, перекладывала их из одного тубуса в другой и всё время что-нибудь забывала. Сначала фотоаппарат, потом зарядку, потом блокнот с утонувшим четвёртым сектором.

Уже из автобуса позвонила и попросила посмотреть, не осталось ли на подоконнике яблоко.

Яблоко лежало там — зелёное, с тёмным пятном у хвостика.

Павел выбросил его только через три дня.

Без неё станция стала просторнее. Никто не оставлял карандаши на щитах управления, не пил чай над чертежами, не спрашивал, почему у труб есть номера, если Павел всё равно зовёт их по именам.

Работать стало удобнее.

К концу недели он начал задерживаться по вечерам без причины. Выходил на мостик. Над водохранилищем поднимался туман, в посёлке пахло дымом и варёной картошкой. В сухом русле между камнями ходила белая трясогузка, всё время подёргивая хвостом.

Однажды Павел поймал себя на том, что мысленно показывает её Нине.

Не птицу вообще. Именно эту — на тёмном камне, рядом с белой перчаткой.

В воскресенье вечером Нина написала:

«Вернусь первым автобусом. Если не просплю».

Павел прочитал сообщение дважды.

В понедельник у него был выходной. На станции дежурил Корнеев.

Павел позвонил ему.

— Давай сменами поменяемся.

— Зачем?

— Дома дела.

Корнеев обрадовался: ему как раз нужно было отвезти машину в мастерскую.

Утром Марина проснулась от звона ключей.

Павел уже одевался в прихожей.

— Ты куда?

— На станцию.

— У тебя же выходной.

Он нагнулся завязать ботинок.

— Корнеев попросил подменить.

Марина приподнялась на локте.

— Я думала, съездим к сыну.

— Давай в следующий раз.

— Ты ему обещал помочь с полками.

— В следующий.

Марина посмотрела на часы.

— Что у вас там случилось?

— Ничего. Обычная смена.

Павел надел куртку.

На кухонном столе лежал список того, что они собирались купить по дороге: дюбели, две доски, лампочка для вытяжки. Внизу Марина приписала: «сыр, который никому не нужен».

Он перевернул лист текстом вниз и вышел.

На станции Павел появился за сорок минут до начала смены.

Проверил журнал, включил чайник, протёр стол. Переставил коробку с предохранителями, чтобы освободить место напротив. Потом вышел на верхнюю площадку и стал смотреть на дорогу.

Автобуса ещё не было.

Павел сказал себе, что всё равно кому-то пришлось бы подменить Корнеева.

Но Корнеев не просил.

Около восьми хлопнула дверь машинного зала.

Нина стояла на верхней площадке с рюкзаком на одном плече. Волосы были собраны кое-как, на джинсах у колена темнело дорожное пятно. В руке она держала бумажный стакан, от которого пахло сладким кофе.

— Ты уже здесь, — сказал Павел.

— А где мне ещё быть?

Она спустилась по железной лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Поставила стакан на журнал дежурств, посмотрела на Павла и вдруг улыбнулась не так, как улыбалась при встрече каждый день.

Будто только сейчас поняла, что действительно вернулась.

Она подошла и обняла его.

Не остановилась в шаге, не протянула руки заранее — просто прижалась всем телом, положив щёку ему на грудь. Рюкзак соскользнул с плеча и глухо упал на бетон.

Павел не сразу обнял её в ответ.

Он почувствовал её тепло сквозь рубашку — не только грудью и ладонями, а словно всей кожей сразу. Оно прошло по телу мгновенно, до шеи, до висков, и дыхание перехватило так, будто в машинном зале внезапно кончился воздух.

Под его рукой была её спина. Тонкая ткань куртки чуть двигалась на каждом вдохе. Волосы у его подбородка ещё хранили холод улицы, а сама она была горячей, живой, вернувшейся.

— Я соскучился, — сказал Павел.

Не ей в лицо, а куда-то поверх её головы. Слова вышли сами, пока он не успел испугаться.

Она чуть сильнее прижалась.

— Я тоже.

Сказала тихо, ему в рубашку.

Павел закрыл глаза.

На верхней площадке с металлическим звоном упал инструмент. Эхо прокатилось под потолком и вернулось ещё дважды, но они не сразу разжали руки.

Потом Нина отступила и наклонилась за рюкзаком.

— Я тебе кое-что привезла.

Она достала маленький пакет печенья.

— В поезде дали два.

— Значит, не мне.

— Второе я съела.

Нина подняла со стола бумажный стакан. Под ним на журнале дежурств осталось влажное коричневое кольцо.

— Вот теперь ты точно вернулась, — сказал Павел.

Она посмотрела на него, потом заметила след и засмеялась.

К вечеру рубашка давно остыла.

«Я тоже» вспоминалось совсем рядом, её голосом ему в грудь.

* * *

Ночью Марина придвинулась к нему во сне и положила ладонь на грудь — именно туда, где утром лежала Нинина щека.

Павел задержал дыхание.

— Болит? — спросила Марина, сразу проснувшись.

— Нет.

— Сердце?

— Всё нормально. Спи.

Она оставила руку ещё на несколько секунд. Павел чувствовал знакомое тепло её ладони, вес запястья, край обручального кольца. Он знал эту руку больше двадцати лет.

Но кожа помнила другое тепло.

Марина медленно отодвинулась и легла на спину.

Через несколько минут её дыхание стало ровным.

Павел не знал, уснула ли она на самом деле.

* * *

Первый запуск назначили на последнюю пятницу августа.

С утра было душно. Над лесом стояла белая дымка, листья на ивах вывернуло светлой стороной. Старый мастер сказал, что к вечеру будет гроза. Нина сказала, что не будет. Они поспорили на мороженое.

Перед запуском все нервничали и делали вид, что заняты.

Павел трижды проверил один и тот же клапан. Нина ходила по станции с фотоаппаратом и снимала руки рабочих, масляные пятна, куски мела на полу. Она хотела сохранить не торжественный момент, а то, что обычно не попадает в отчёты.

Когда затвор начал подниматься, сначала ничего не произошло.

Потом из-под него вырвалась узкая белая струя.

Она быстро расширилась. Вода ударила о бетон, подняла пыль и старые листья, пошла по сухому руслу, заполняя ямы между камнями. Белую перчатку подхватило и закрутило. Через несколько секунд она исчезла в пене.

Все кричали, хотя слышать друг друга было невозможно.

Нина схватила Павла за руку.

Он не знал, испугалась она или просто хотела разделить момент. Её пальцы были холодными.

Потом кто-то позвал их на мостик фотографироваться.

Ветер там оказался сильнее. Он прижимал одежду к телу, бросал в лицо мелкие брызги. Нина встала рядом с Павлом и положила ладонь ему на плечо, чтобы удержаться.

— Ближе встаньте!

Нина придвинулась. Затвор грохотал у них за спиной. Когда мастер нажал на кнопку, она отвернулась посмотреть вниз, на воду. Потом ветер бросил ей волосы на лицо. Она убрала их, засмеялась и снова положила руку Павлу на плечо.

Мастер сделал ещё несколько снимков.

Гроза прошла севернее.

Мороженое растаяло, пока они до него добрались.

* * *

Через неделю Нина уехала.

Они простились у автобуса.

Она обняла Павла легко и быстро, уже не так, как после возвращения. Потом стала искать билет, хотя держала его в руке.

— Напиши, когда доедешь.

— Обязательно.

Автобус тронулся. Нина помахала из окна, но не ему одному — всем, кто пришёл проводить.

Вечером на её столе остался карандаш без колпачка и круглое пятно от яблока на старой схеме.

Павел не стал их убирать.

* * *

Нина присылала фотографии старых домов, жаловалась на преподавателей, спрашивала, как поживает четвёртый сектор. Павел рассказывал про станцию, про первый лёд, про лису, которая стала приходить к мусорным контейнерам.

Он старался не писать первым два раза подряд.

Это правило казалось ему разумным.

Иногда она звонила ночью. Рассказывала о ссорах, работе, людях, в которых разочаровалась. Павел слушал. Ему нравилось, что рядом с ним она ничего не упрощает.

Он сохранял все сообщения.

Не потому, что собирался перечитывать.

Просто не мог удалить.

Марина замечала, что после некоторых звонков Павел долго оставался на балконе. Возвращался, ставил телефон экраном вниз и спрашивал, о чём она только что говорила.

Иногда она повторяла.

Иногда отвечала:

— Уже неважно.

Однажды утром Марина сказала:

— Ты разговаривал во сне.

Павел поставил чашку.

— Что говорил?

— Не разобрала.

Она вытирала стол, хотя он был чистым.

— Но ты кому-то отвечал.

— Может, работа приснилась.

— Может быть.

Марина сложила тряпку вчетверо и положила у раковины.

— У тебя был такой голос, какого я давно не слышала.

Она вышла из кухни.

Вечером была обычной. Спросила, купить ли хлеб, напомнила позвонить сыну, нашла его потерянные очки.

Только ночью не придвинулась.

* * *

Через год Нина снова приехала на станцию.

Был октябрь. Под ногами хрустели жёлтые листья, в воздухе пахло грибами и далёким дымом. Северный фасад уже обнесли лесами, но работы почти не двигались.

Они долго гуляли вдоль водохранилища.

Нина рассказывала о мастерской, где устроилась, о начальнике, который менял решения трижды за день, и о человеке по имени Андрей.

Сначала Павел решил, что это просто коллега.

Потом понял, что нет.

— Он хороший, — сказала Нина. — Только всё время хочет знать заранее, что будет дальше.

— А ты не хочешь?

— Я хочу, чтобы дальше было не то, что заранее.

Она засмеялась.

Родинка на щеке сдвинулась вместе с улыбкой.

Павел слушал и задавал правильные вопросы. Как давно они знакомы. Чем он занимается. Нравится ли ему архитектура. Нина отвечала охотно, не замечая усилия, которого требовал каждый следующий вопрос.

У воды она подобрала плоский камень и попыталась пустить блинчики. Камень сразу утонул.

— Ты разучилась, — сказал Павел.

— Я никогда не умела.

— Умела.

— Значит, с тобой умела.

На прощание Нина обняла его.

— Я рада, что приехала.

Ночью Павел несколько раз просыпался от ощущения счастья, словно прогулка всё ещё продолжалась.

Утром помнил только имя.

Андрей.

* * *

Ещё через три года Нина написала:

«Буду в субботу. Не одна. Покажешь нам всё?»

Павел несколько минут смотрел на эти три слова.

Потом ответил:

«Конечно».

Третья была с отколотой ручкой.

Он заменил её.

Около одиннадцати на мосту появились двое.

Нину Павел узнал издалека — не по новой тёмной куртке и не по волосам. К концу длинной дороги она по-прежнему начинала чуть поворачивать левую ступню внутрь.

Рядом шёл высокий мужчина в сером пальто. Зелёный тубус Нины нёс он.

Они о чём-то спорили. Нина размахивала руками, мужчина слушал, потом сказал что-то, чего Павел не услышал. Она засмеялась и на несколько шагов прижалась плечом к его руке.

Движение было лёгким, не предназначенным для чужого взгляда.

Павел отошёл от окна.

Когда они вошли, Нина сразу обняла его.

— Ты совсем не изменился.

Это была неправда. Но она говорила искренне.

— Это Андрей, — сказала она. — Я тебе про него рассказывала.

Они пожали друг другу руки.

— Нина столько говорила об этой станции, — сказал Андрей, — что я уже почти здесь работал.

— Она многое придумывает, — ответил Павел.

— Ничего я не придумываю.

Они пошли по старому маршруту: машинный зал, верхний щит, северная лестница, нижняя галерея. Павел рассказывал о водоводах и затворах. Андрей задавал разумные вопросы, не притворяясь, что понимает больше, чем понимал.

Возле соединения, из которого когда-то ударила вода, Нина остановилась.

— Здесь я чуть не ослепла.

— Ничего подобного, — сказал Павел.

— Ты сам сказал, что всё серьёзно.

— Я сказал открыть глаза.

— А потом ударился головой.

Андрей посмотрел на трубу, потом на Павла.

— Значит, это вы её спасли?

Он произнёс это без ревности и без насмешки. Просто включил старую историю Нины в свой мир, как включают фотографию, сделанную до знакомства.

— Он всё преуменьшает, — сказала Нина.

Павел не стал поправлять, что преувеличивала она.

В бывшей диспетчерской Андрей подошёл к окну. Нина осталась рядом с Павлом.

— Ну как он тебе? — спросила она тихо.

Вопрос застал его врасплох.

— Нормальный.

— Только нормальный?

— Я его двадцать минут знаю.

— Ты обычно быстрее понимаешь людей.

Она смотрела на него с тревогой, почти по-детски ожидая оценки.

И Павел понял: она привезла Андрея не затем, чтобы показать ему станцию. Она привезла его к Павлу. Ей было важно, чтобы два близких ей человека увидели друг друга.

От этого понимания стало ещё больнее.

— Он хороший, — сказал Павел.

Нина улыбнулась с таким облегчением, будто он разрешил ей то, на что не имел никакого права.

— Я знала, что вы понравитесь друг другу.

Андрей вернулся от окна.

— Тут когда-то был балкон?

— Был, — ответил Павел. — Потом его срезали.

За чаем выяснилось, что Андрей знает, сколько Нине нужно сахара. Он положил в её кружку одну ложку, размешал и подвинул к ней, не спрашивая.

Павел прежде тоже знал.

Нина сняла с пирожного верхний слой крема и переложила Андрею на тарелку. Тот съел, продолжая слушать рассказ о первом запуске.

Именно эта мелочь оказалась тяжелее всего.

Не рука на плече. Не поцелуй, которого Павел так и не увидел. Просто крем, который один человек не любил, а другой привык доедать.

Перед отъездом они вышли на мостик.

Внизу шла вода. После реконструкции русло расчистили, белой перчатки давно не было. На камнях у берега сидели две утки, спрятав головы под крылья.

Андрей ушёл к машине отнести тубус.

Нина обняла Павла.

Теперь он заранее знал тепло её тела и от этого почти не почувствовал его.

— Я рада, что приехала, — сказала она.

— Я тоже.

Она немного отстранилась и посмотрела ему в лицо.

— Ты какой-то грустный.

— Устал.

— Ты всегда устаёшь, когда я приезжаю.

Она улыбнулась, считая это шуткой.

Потом побежала к машине. На середине моста обернулась и помахала. Андрей уже открыл перед ней дверь.

Павел остался у перил.

На столе в машинном зале стояли три кружки. В Нининой на дне не растворилось немного сахара.

Он вылил чай и долго отмывал коричневый ободок, хотя тот исчез после первого движения губки.

* * *

Марина приготовила рыбу и салат из редиски. Павел ел, не чувствуя вкуса.

— Она приезжала? — спросила Марина.

Он поднял глаза.

— Кто?

— Девушка со станции.

Нина уже давно не была девушкой, но Павел не стал поправлять.

— Приезжала.

— Одна?

Он слишком долго выбирал ответ.

— С человеком.

Марина кивнула.

— Хороший человек?

— Похож на хорошего.

Марина подала ему хлеб. Их пальцы соприкоснулись.

Обычно Павел сжимал её руку на секунду, прежде чем отпустить. Так повелось давно, ещё когда сын был маленьким и они ужинали на кухне втроём.

На этот раз он просто взял хлеб.

Марина убрала руку.

— Ты ведь здесь? — спросила она.

— Конечно.

Она посмотрела на него.

— Нет. Ты просто сидишь на кухне.

Рыба остывала. В открытое окно залетела муха и долго билась между стеклом и занавеской.

Марина поднялась и выпустила её.

* * *

Сначала Нина звонила Павлу после каждой ссоры с Андреем.

Потом стала рассказывать только о тех ссорах, которые уже закончились.

Потом перестала рассказывать о них совсем.

В один год она прислала фотографию новой квартиры. В другой — снимок окна, которое отреставрировала сама. На третий поздравила Павла с днём рождения на два дня позже и написала:

«Я совсем потерялась во времени».

Павел отвечал одинаково тепло, чтобы она не заметила разницы.

Марина перестала спрашивать, кто звонит.

Сын женился.

На свадьбе Павел произнёс речь, которую готовил несколько недель. Говорил о том, что в долгой жизни любовь меняет форму, но не исчезает. Марина сидела рядом и смотрела на него.

Когда все подняли бокалы, она не коснулась своим его бокала.

Нина прислала короткое сообщение:

«Ты ему скажешь от меня, что я помню лампу?»

Павел не написал, что говорить уже поздно.

На станции заменили щит управления. Северный фасад дважды красили, и оба раза не тем цветом. В бытовом корпусе выбросили старые шкафчики. Алюминиевую ложку Павел нашёл в мусорном контейнере и унёс к себе в ящик.

Телефон Нины сначала звонил среди ночи.

Потом только по выходным.

Потом Павел узнавал о переменах в её жизни по фотографиям, которые она выкладывала для всех.

Марина переселилась в маленькую комнату. Сказала, что Павел стал храпеть.

Он предложил купить новый аппарат, сходить к врачу, поменять подушки.

— Не надо, — сказала она. — Я здесь хорошо сплю.

Они продолжали жить вместе.

Марина по-прежнему оставляла ему край пирога. Павел чистил снег с её машины и проверял масло перед дальними поездками. Когда она болела, он приносил лекарства и ставил воду на тумбочку. Когда у него поднималось давление, она находила таблетки раньше, чем он успевал попросить.

Они заботились друг о друге внимательно и почти безошибочно.

Только больше не прикасались без необходимости.

На двенадцатый год ниже по течению запустили новую станцию. Старую закрыли.

Машинный зал передали под музей, но денег на музей не нашлось. Окна заколотили, железо начали растаскивать. Рабочий чат ещё какое-то время жил фотографиями ржавых деталей и спорами о том, кто виноват.

* * *

На пятнадцатый год после первого запуска Нина позвонила вечером.

Павел сидел в машине у закрытого строительного магазина. Шёл дождь, капли медленно соединялись на лобовом стекле и сползали вниз.

Нина рассказывала о руководителе проекта. Ей казалось, что он был в неё влюблён.

— Почему ты так решила? — спросил Павел.

— Он помнил всё, что я говорила. Даже глупости. Искал повод задержаться. Давал мне книги.

Павел смотрел на тёмные витрины магазина.

— Может, ты ему просто нравилась как человек.

— Может быть.

Она помолчала.

— Павел.

— Что?

— А ты тогда был в меня влюблён?

По крыше машины барабанил дождь.

Он услышал вопрос, но не сразу понял, что ответить нельзя будет потом. Что любой звук сейчас уже станет ответом.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто хочу знать.

— Я за рулём.

— Ты стоишь.

— Откуда ты знаешь?

— Слышно.

Он выключил дворники.

— Мне надо подумать.

— Столько лет думал и не придумал?

Она сказала это почти шутливо.

Потом добавила:

— Ладно. Не отвечай.

Но не ответить он уже не мог.

* * *

Три дня Павел ходил как в тумане.

Он начинал письмо несколько раз. Писал две строки, удалял. Садился ночью, закрывал документ утром.

Сначала хотел ответить одним словом.

«Да».

Потом понял, что это слово будет правдой и одновременно почти ложью. Оно ничего не скажет о годах, в которые он жил так, будто ответа уже не требуется.

Он написал:

«Ты спрашиваешь, любил ли я тебя тогда. Я не знаю, как поставить это в прошедшее время и при этом не солгать».

Дальше долго ничего не получалось.

На кухне работал холодильник. За стеной один раз кашлянула Марина и снова затихла. Павел встал, налил воды, вернулся к столу.

Потом написал:

«Я много лет убеждал себя, что поступаю честно, потому что ничего тебе не говорю. Теперь понимаю: молчание было удобнее правды. Оно позволяло мне оставаться рядом, принимать всё, что ты давала, и не объяснять тебе, какой смысл это приобретает для меня.

Ты могла быть со мной свободной, потому что не знала. Я свободным не был.

Мне казалось, что я ничего от тебя не прошу. Это тоже неправда. Я просил, только молча: чтобы ты возвращалась, помнила, рассказывала мне то, чего не рассказывала другим, оставляла для меня место в своей жизни».

Павел перечитал написанное.

Потом продолжил:

«Я не знаю, что именно было между нами для тебя. Для меня это стало отдельной жизнью, в которую я уходил, оставаясь на месте».

Про Андрея он не написал.

Про Марину — тоже.

Имена вообще почти не встречались в письме. Только «ты» и «я», словно все эти годы в мире больше никого не было.

Под утро он закончил:

«Я не прошу тебя ответить тем же. Я хочу знать только одно: я действительно был тебе близок — или сам построил эту близость из того, что для тебя было естественным и лёгким».

Он долго смотрел на последнюю фразу.

Потом добавил:

«Хотя, наверное, и этого не должен просить».

И отправил.

* * *

Ответ пришёл утром.

«Я прочла. Мне нужно найти слова. Я обязательно отвечу, когда смогу».

Павел почувствовал облегчение.

Она не исчезла.

Не испугалась.

Она ответит.

Через несколько дней Нина прислала ссылку на статью о старых электростанциях. Потом поздравила его с днём рождения. Через месяц спросила, сохранился ли на станции северный фасад.

Обещанного ответа не было.

Переписка становилась реже. Нина по-прежнему была добра, иногда даже нежна, но между ними теперь лежало письмо.

Раньше она могла написать среди ночи:

«Ты не спишь?»

Теперь писала:

«Надеюсь, у тебя всё хорошо».

Павел долго не замечал разницы.

Потом заметил.

По ночам он закрывал ноутбук, если слышал шаги в коридоре. Утром удалял историю открытых документов, хотя Марина никогда не садилась за его компьютер.

Однажды она вошла в кухню, когда он перечитывал Нинин ответ.

Павел сразу перевернул телефон экраном вниз.

Марина поставила на стол чистую чашку.

— Я тебе мешаю?

— Нет.

— Тогда почему ты прячешь телефон?

Он положил на него ладонь.

— Ничего не прячу.

Марина посмотрела сначала на его руку, потом ему в лицо.

— Хорошо.

Она налила себе воды и ушла.

В феврале Нина прислала ссылку на статью о заброшенных электростанциях.

«Тебе понравится».

Павел открыл её.

Ту же статью она уже присылала пять лет назад. Тогда он прочитал её целиком и написал длинный ответ про ошибки в устройстве водосброса. Нина ответила:

«Вот поэтому я тебе всё такое и посылаю».

Теперь Павел снова пролистал текст до конца.

«Спасибо», — написал он.

Нина поставила сердечко.

Он закрыл переписку.

* * *

Однажды вечером Павел написал Нине:

«Сегодня вспомнил…»

Дальше стояло несколько строк. Он перечитал их, удалил сообщение и положил телефон в ящик прихожей.

За ужином Марина рассказывала про женщину в аптеке, которая перепутала её с другой покупательницей и долго не хотела отдавать рецепт.

— И чем кончилось? — спросил Павел.

Марина замолчала с вилкой в руке.

— Ты слушаешь?

Он пересказал всё с самого начала. Марина поправила его только в одном месте: женщина была не в синем пальто, а в зелёном.

В одно из воскресений они поехали на рынок.

Марина долго выбирала помидоры, перебирая каждый и откладывая мягкие. Павел стоял рядом с сумкой. У сырного прилавка он взял кусок того самого дорогого сыра.

— Нас двое, — сказала Марина.

— Я помню.

Она посмотрела на него, потом положила в корзину второй кусок, другого сорта.

К первым заморозкам маленькая комната всё ещё оставалась её. Иногда Павел слышал ночью, как она переворачивается за стеной. Утром они встречались на кухне и спрашивали друг друга, кто лучше спал.

Однажды он проснулся от движения рядом.

Марина стояла у кровати и поправляла сбившееся одеяло.

— Я не сплю, — сказал Павел.

— Я вижу.

Она не ушла.

Павел протянул руку. Марина посмотрела на неё, потом села на край кровати и положила свою ладонь в его.

Так они просидели несколько минут.

— Подвинься, — сказала она.

Павел подвинулся.

Марина легла рядом, спиной к нему. Он накрыл её одеялом и оставил руку поверх ткани у неё на плече.

Через некоторое время её дыхание стало ровным.

Телефон лежал в ящике прихожей.

* * *

Кто-то прислал газетную заметку о сносе водосброса. Бывший мастер написал, что журналисты опять всё перепутали. Другой выложил фотографию ржавого подшипника и долго доказывал, что такой металл теперь уже не делают.

Павел читал сообщения за кухонным столом.

За окном дождь шёл почти горизонтально. На балконе перекатывалась пустая пластиковая бутылка. На плите остывала гречка.

Марина читала на диване. Очки сползли к кончику носа, ноги она поджала под себя. Потом книга опустилась ей на грудь, и она уснула.

Одна ступня соскользнула с дивана и легла Павлу на бедро.

Он взял её в ладонь, чтобы она не упала ниже.

Потом в чате появилась старая фотография.

«Первый запуск, — написал мастер. — Кто ещё себя узнаёт?»

Павел узнал сразу.

Они с Ниной стояли на мостике. На ней была жёлтая куртка, расстёгнутая у горла. Несколько прядей прилипли к мокрому лбу. Ладонь лежала у него на плече.

Он увеличил снимок одной рукой. Другая оставалась под Марининой ступнёй.

Сначала появились Нинины пальцы. Синяя нитка у манжеты. Светлая царапина на его куртке. Капля воды на тонком кольце.

Потом лицо.

Родинка на левой щеке. Белая полоска над правой бровью. Знакомая складка возле рта.

Левая ступня была чуть повёрнута внутрь.

Значит, к тому времени она уже устала.

Павел поднёс телефон ближе, хотя в очках видел хорошо.

Потом уменьшил изображение.

Показались перила, мокрые от брызг доски мостика, бетонная опора.

Ниже был поднят затвор.

Вода падала тяжело, сплошной белой стеной. У самого русла над ней висела маленькая радуга.

Павел её не помнил.

Он ещё немного уменьшил фотографию. Нинина рука стала совсем маленькой.

«Хороший был день», — написал Павел.

Марина пошевелилась во сне. Её ступня чуть сжалась в его ладони.

Он положил телефон экраном вниз и накрыл её ступню второй рукой.

Марина дышала ровно. Бутылка на балконе докатилась до угла и затихла.

За их спинами вода шла.