Левое плечо
До первой главы
Сборник рассказов
Эмиль Тайх
Ночной поезд, осенний Париж, портовый город, кафе под дождём. Пять рассказов о том, как люди сближаются, расходятся и пытаются услышать друг друга.
Содержание
Просекко
Встреча в Париже
Порт
Удобный незнакомец
Левое плечо
Просекко
Он попросил просекко — в вагоне-ресторане ночного поезда, где в меню солянка, пиво и три вида чая. Официантка постояла, подумала и ушла. Вернулась с бутылкой, запылённой сверху.
— Не подумайте, я его не люблю, — сказал он. — Просто оно у меня с одним городом связано.
Я сказал, что мне до утра и спать я всё равно не буду.
— Мы там жили в самом центре. Кругом булыжник, дом на склоне: с широкой стороны пол в гостиной шёл вровень с улицей и окна начинались от самого пола. Идёшь по тротуару — и ты с чужой комнатой на одном уровне, только за стеклом. А вход был с переулка, оттуда в квартиру спускались. Переулок выводил на площадь, там туристы и кафе. По утрам я сидел на диване и мечтательно смотрел в окно, потом шёл туда за кофе и пирогом. Она встречала меня внизу лестницы. Я обнимал её, говорил что-то тёплое и целовал в шею.
Он налил себе, спохватился и предложил мне.
— Нет, погодите. Внизу лестницы — это уже потом было. Первое утро было другое. Я заглянул к ней в комнату, а дверь изнутри подпёрта чемоданом. Приоткрыта, но подпёрта. — Он подумал. — Ну, чемодан и чемодан. Это, в общем, и вся история, дальше можно не слушать.
Я сказал, что слушаю.
— Днём мы гуляли. Стояла тёплая золотая осень, листья шуршали под ногами, город был полон туристов и уличных музыкантов. Сидели подолгу в кафе и заказывали просекко бокал за бокалом. Я хотел сесть рядом, а она сказала: так я тебя не вижу. И я сидел напротив и смотрел на веснушки и большие серые глаза.
За окном прошла станция, три фонаря, никого.
— Один раз мы забрели на гору. Там раньше была крепость, а теперь просто холм над городом. Легли на траву, раскинув руки, и смотрели, как в прозрачном небе идут облака. Внизу старый город, широкая река, за рекой красный лес. Сзади на башне хлопал флаг. Она оттуда позвонила матери, рассказывала, как мы накануне были в опере, и напела в трубку: сердце красавицы склонно к измене.
— В оперу мы оба везли с собой красивую одежду, и моя сумка потерялась в дороге. Я уже придумывал, как пойду с красивой спутницей небритый, в джинсах и грязной футболке. Привезли буквально перед выходом. Потом мы, нарядные, нашли ещё открытый ресторан и отметили всё, что накопилось.
Он посмотрел в тёмное стекло, где отражался он сам.
— А потом мы гнали обратно, в другой город, в аэропорт. Часа четыре. Она всю дорогу молчала. Сказала, что вряд ли мы ещё так поедем. Что ей нечем мне отплатить. — Он допил. — Вот и всё, собственно.
Официантка сказала, что закрывает через двадцать минут. Он кивнул и не двинулся. Поезд встал и стоял долго, без станции; впереди кто-то ходил и стучал железом по железу.
— А машинка! — сказал он. — Я же не сказал про машинку. У нас там была маленькая машинка. В первый вечер я час искал, куда её приткнуть: все паркинги дорогие и не рядом. Плюнул и оставил прямо в переулке у входа. Он пешеходный и такой узкий, что машинка даже вплотную к стене занимала полдороги. А в стене было окно вниз. И если наклониться, видно спальню. Кровать. Её голову на подушке.
Официантка погасила половину света и села в дальнем конце вагона. Нас она не тронула.
— В один из дней она вышла в гостиную. В спортивном костюме, ещё растрёпанная со сна, рассеянно улыбалась. Не знаю, что на меня нашло. Я встал, шагнул, обнял. Она обняла в ответ, а я впился губами в шею. Она отшатнулась и сказала строго: ты ведёшь себя не как друг. Я сел обратно и говорю: так я и не друг.
— И? — спросил я.
— И ничего. Пошли гулять.
— В том ресторане после оперы она спросила: а каких отношений ты хочешь? Я от неожиданности забыл все красивые слова и тупо сказал: романтических. Она посмотрела строго: ты же не захочешь, чтобы у меня были с кем-то ещё. А только с тобой я не смогу.
— Я её очень любил.
— Билет-то я ей сам и купил. На эту самую поездку. Она обрадовалась и сказала: кажется, билеты я люблю больше всего на свете.
— А сам летел туда ночью, с букетом. Бортпроводницы смотрели на моё лицо, на цветы и улыбались. На границе меня держали долго, зал пустой, пограничник хмурый и усталый. Он посмотрел подозрительно: why are you so happy. И я молча показал ему букет.
Я ничего не спросил.
— А наутро дверь была подпёрта чемоданом, — сказал он. — Я вам уже говорил. Просто это было наутро.
За стеклом начинало сереть.
— Я потом, много позже, делал сайт и поставил туда её фотографию с той площади, рядом с домом. Она там счастливая и немного рассеянная. Фотография ей очень понравилась. И кто-то из нас сказал: ну вот, значит, не зря съездила. Теперь не помню, кто. А она: да там вообще хорошо было.
Он достал телефон, полистал и повернул ко мне экраном. Я смотрел. Он держал и не убирал.
Экран погас сам. Он его не стал будить.
Встреча в Париже
Они собирались встретиться в Париже в ноябре.
Не летом, когда город слишком уверен в себе и на каждой фотографии синее небо. Именно в ноябре, когда уже приходится застёгивать пальто, но солнце ещё иногда выходит и греет одну сторону лица.
Она должна была прилететь утром в пятницу. Он — накануне вечером, чтобы найти квартиру, купить хлеб и не встретить её усталым после самолёта.
Они не виделись ни разу. Он знал её голос, её паузы и то, как она пишет «слушай», и не знал, узнал бы он её в аэропорту.
Квартиру они выбрали на Монмартре, под самой крышей высокого дома. На фотографии была крутая деревянная лестница, две комнаты на разных этажах и маленькое окно, из которого виднелись трубы, крыши и кусок неба. В описании хозяин честно предупреждал, что лифта нет.
— Значит, понесёшь мой чемодан, — сказала она.
— Значит, не бери ничего лишнего.
— Я и есть лишнее.
— Тебя понесу отдельно.
Они долго обсуждали эту лестницу, как будто квартира уже была снята и только лестница могла помешать их встрече.
Утром они собирались стоять в очереди в крохотную булочную с чёрными стенами. Он должен был покупать багет, она — выбирать пирожные, названий которых не знала. Потом они вернулись бы домой, положили горячий хлеб прямо на стол и ломали руками, потому что нож ещё не нашли.
Париж они складывали заранее.
У неё в телефоне жила заметка под названием «Париж». Туда попадало всё, что однажды должно было с ними случиться: Орсе с абсентом, устрицы в счёт старого долга, квартира под крышей, танго и сокровенные истории в Люксембургском саду.
Оба понимали, что эта заметка была не столько маршрутом, сколько способом дождаться ноября.
В первый день — музей Орсе.
Они будут мёрзнуть в очереди, переступая с ноги на ногу. Она забудет перчатки, хотя он дважды напомнит, и будет греть руки в его карманах.
Внутри, в музейном кафе, они найдут абсент.
Так они условились. Смотреть импрессионистов надо непременно с абсентом, потому что иначе невозможно до конца понять, откуда у них такой свет, почему тени цветные и отчего обычный вокзал вдруг становится прекраснее дворца.
Они будут ждать, пока вода медленно пройдёт через сахар и прозрачная зелень станет мутной.
— Теперь понятнее? — спросит она перед какой-нибудь голубой танцовщицей Дега.
Он посмотрит сначала на картину, потом на неё.
— Намного. Но, кажется, надо ещё немного.
Она засмеётся слишком громко для музея, и пожилая смотрительница посмотрит на них с неодобрением.
Потом они будут переходить от картины к картине, понемногу пьянея то ли от абсента, то ли от красных маков, сиреневых теней и солнечных пятен на воде.
Она быстро устанет и сядет на лавку.
— Ты же хотела в Орсе.
— Я хотела в Орсе с тобой. И с абсентом. Это другое.
На следующий день они собирались поехать к Моне.
Она хотела увидеть настоящий лилейный пруд, хотя в ноябре там, скорее всего, не будет ни лилий, ни того света, который Моне подмешивал в свои картины. Он говорил, что так даже лучше.
Сначала они посмотрят на пруд — тёмный, холодный, с опавшими листьями на воде. Потом вернутся в Париж и пойдут в Оранжери сравнивать.
— И какой настоящий? — спросит она.
— Оба.
— Так не бывает.
— В Париже бывает.
Ещё они собирались есть устриц.
Она была ему должна — не деньги, а что-то давнее, известное только им двоим. Когда-то они условились, что этот долг она вернёт в Париже устрицами.
Почему именно устрицами, теперь уже трудно было вспомнить. Возможно, потому, что в тот момент и устрицы, и Париж казались вещами из одной, немного неправдоподобной жизни.
— Ты помнишь про долг? — иногда спрашивал он.
— Конечно.
— Он растёт.
— Значит, возьмём большую тарелку.
Они представляли ресторан с маленькими столиками, стоящими слишком близко друг к другу, белое вино и лёд, на котором лежат раскрытые раковины.
Она подвинет тарелку к нему и скажет:
— Теперь мы в расчёте.
Ещё галеты. Каштаны в бумажном пакете. Луковый суп, который обжигает язык. Кофе за маленьким круглым столиком, где некуда поставить локти. Свежий багет, от которого остаются царапины на нёбе.
Она говорила, что Париж надо запоминать не глазами, а ртом.
Он отвечал, что тогда к концу поездки они ничего не смогут вспомнить.
Один вечер они оставили каналу Сен-Мартен.
Сядут у самой воды с вином в пластиковых стаканах и будут смотреть, как старики с хитрыми лицами играют в петанк. Шар будет падать на землю с тяжёлым коротким звуком. Вокруг кто-нибудь обязательно засмеётся так громко, что засмеются остальные, хотя не слышали шутки.
Они никуда не будут торопиться. Этот вечер они так и называли: «Ничего не делать у канала».
Каждый вечер они добавляли новые подробности.
На бульваре Инвалидов они будут шуршать сухими листьями. Она обязательно станет собирать самые красивые, а потом забудет их в кармане пальто. Воздух будет пахнуть жареными каштанами, свежим хлебом и мокрым камнем.
В Сене окажется опрокинутое небо осени и верхушка Нотр-Дам.
На набережной кто-нибудь будет танцевать.
В Париже всегда кто-нибудь танцует, даже если ты сам этого не видел.
Однажды он написал, что вечером они пойдут на бульвар Османа, откуда из открытых дверей баров будет плыть парижская музыка, и он станцует с ней танго.
— Ты умеешь?
— Нет.
— Тогда почему танго?
— Чтобы было страшно.
Она прислала смеющийся смайлик и написала:
— Хорошо. Я тоже не умею.
Они собирались подняться на башню Монпарнас.
У неё на стене висела старая фотография Парижа сверху: дома до самого горизонта, серые крыши и Эйфелева башня, похожая на чёрную заколку.
Она возьмёт фотографию с собой. Они найдут тот же ракурс, приложат её к стеклу и будут сравнивать.
Возможно, окажется, что город изменился меньше, чем они.
Потом они спустятся с башни и пойдут пешком в Люксембургский сад.
По дороге купят багет и сразу отломят от него хрустящие концы. Он скажет, что так нельзя, потому что до сада останется одна середина. Она ответит, что середина тоже хлеб.
В Люксембургском саду они сядут на зелёные железные стулья, которые неудобнее любых других стульев в мире.
Вокруг будут бегать дети, старики читать газеты, а женщины в хороших пальто — разговаривать, наклонив головы друг к другу.
Там они собирались рассказать свои сокровенные истории.
Каждый должен был принести одну.
Он несколько раз спрашивал, выбрала ли она свою.
— Да.
— Расскажешь сейчас?
— Нет. Только в Париже.
— А если мы не доедем?
— Тогда никогда не узнаешь.
Он тоже выбрал историю и никому её не рассказывал. Иногда ему казалось, что история слишком маленькая и она разочаруется. Иногда — что слишком большая и после неё всё изменится.
Но Париж был далеко, и до ноября ещё оставалось время.
Сначала перенесли её отпуск.
Потом билеты стали слишком дорогими.
Потом билеты подешевели, но неделя была уже занята.
Потом заболел кто-то из близких.
Потом она написала, что, возможно, лучше весной: в ноябре холодно, пруд Моне пустой и листья в Люксембургском саду уже уберут.
Весной он не мог.
Осенью могла она, но уже не в ноябре.
Потом перестали называть месяц.
Они продолжали говорить о Париже, только всё реже.
Квартира на Монмартре исчезла с сайта. Наверное, её снял кто-то другой и нёс по крутой лестнице чужой чемодан.
Иногда она присылала фотографию каштанов или мокрой набережной и писала:
— Почти Париж.
Он отвечал:
— Не считается.
Через несколько лет он всё-таки оказался там один.
Не специально. Так совпал маршрут.
Был октябрь, тёплый и солнечный.
Париж оказался городом, где в воду действительно подмешивают счастье.
Поздним вечером в пустом сквере в пригороде горланила группа молодёжи, каждый похожий на нетфликсовского Люпина.
На парапете у речного трамвайчика несколько тётенек арабского вида вдруг запели «Бесаме мучо».
На набережной танцевали пары.
В переполненном утреннем трамвае напротив него стояла девушка с аккуратно подстриженными волосами и профилем боттичеллиевской Венеры. Она смотрела в телефон и улыбалась кому-то, кого здесь не было.
Он сходил в Орсе.
Абсента в музейном кафе не было.
В очереди перед ним стояла женщина без перчаток и грела руки в карманах мужчины. Мужчина что-то сказал, она засмеялась и положила голову ему на плечо.
Он посмотрел на танцовщиц Дега, на маки, на цветные тени и солнечные пятна на воде.
Без абсента всё тоже было понятно. Но немного не так.
Он ел галеты, покупал каштаны в бумажном пакете и однажды прошёл мимо ресторана, где на льду лежали устрицы.
Остановился, посмотрел на них через стекло и пошёл дальше.
Он дошёл и до канала Сен-Мартен.
Старики с хитрыми лицами действительно играли в петанк. Молодёжь сидела у воды с вином в пластиковых стаканах. Кто-то засмеялся, и вокруг сразу засмеялись другие.
Всё оказалось именно так, как они придумали.
Он сел у воды. Рядом на камне оставалось свободное место.
Потом он поднялся на башню Монпарнас, хотя фотографии с собой не было.
Город лежал до самого горизонта. Серые крыши, прямые улицы и Эйфелева башня, похожая на чёрную заколку.
Он попытался вспомнить фотографию на её стене и решил, что ракурс, наверное, тот самый.
Потом спустился и пошёл в Люксембургский сад.
По дороге купил багет. Отломил хрустящий конец, а второй оставил.
Свободных зелёных стульев почти не было. Он нашёл один у воды, сел и долго смотрел, как дети пускают кораблики.
Сокровенную историю он всё ещё помнил.
Она не стала меньше и не забылась. Просто условие было простое: только в Париже и только ей.
Тёплое октябрьское солнце лежало на коленях. Вокруг смеялись дети, старики читали газеты, женщины в хороших пальто разговаривали, наклонив головы друг к другу.
В бумажном пакете оставался второй хрустящий конец багета.
Он подумал, что надо будет спросить её, помнит ли она про устрицы.
Порт
Её провожали.
Он стоял в нескольких шагах, дожидаясь посадки. Мужчина в расстёгнутом пальто поставил её чемодан возле ступенек и продолжал говорить, пока она искала билет. На ней было серое пальто, волосы собраны в тугой пучок.
Когда подошла её очередь, мужчина подал чемодан. Она уже поднялась на нижнюю ступеньку, но обернулась — и её взяли за руку. Она что-то ответила, улыбнулась.
— Проходим, — сказала проводница.
Женщина высвободила ладонь и поднялась. Поворачиваясь в дверях, на мгновение оказалась лицом к платформе. На левой щеке, немного ниже скулы, была крупная тёмная родинка.
В вагоне она прошла дальше, почти в другой конец коридора. Он остановился у своего купе, убрал сумку под полку и стал искать зарядное устройство.
* * *
К ночи в купе стало жарко. Сосед напротив спал, отвернувшись к стене; на верхней полке иногда поскрипывала постель. Он лежал с закрытыми глазами и слушал колёса. В их ровном стуке всё время чудились какие-то слова; стоило разобрать их, как на следующем стыке получалось уже другое.
Он повернулся, отбросил простыню, полежал ещё и вышел в коридор.
За окном было светло от луны. Белели поля, вдоль них тянулись чёрные полосы деревьев. Изредка вдалеке возникал огонёк, подолгу держался на одном месте и наконец начинал уходить назад.
Он приоткрыл окно. Потянуло холодным воздухом.
— Не закрывайте пока.
Он обернулся. В нескольких шагах от него стояла женщина в светлой футболке и тёмных брюках, с распущенными волосами. Он узнал её по родинке. Она подошла к окну и подставила лицо сквозняку.
— У вас тоже жарко?
— Очень.
— Я сначала думала, пройдёт.
Он подвинулся, освобождая ей место. Некоторое время они смотрели наружу. За стеклом мелькнула насыпь, потом опять пошло поле.
— Вам далеко? — спросил он.
Она назвала станцию.
— Это утром?
— В семь двадцать.
— Скоро вставать.
— У меня три будильника.
— Три?
— Я себе не доверяю.
Он засмеялся, и в ближайшем купе кто-то заворочался. Они посмотрели на дверь.
— А вы? — спросила она уже тише.
— До конечной. Ещё сутки с лишним.
— Тогда вам можно не спать.
Он ответил тихо. Она не расслышала, чуть наклонилась к нему, и он повторил. После этого они так и остались рядом: чтобы разговаривать, достаточно было немного повернуть голову.
За полем показалась россыпь огней.
— А там что?
Он посмотрел.
— Порт.
Она повернулась к нему.
— Здесь?
— Большой морской порт.
— Посреди поля?
— Похоже на то.
Она тихо засмеялась и снова стала смотреть на огни.
Сквозняк уже холодил руки. Он спросил, не закрыть ли окно; она кивнула. Когда стекло встало на место, шум воздуха оборвался и отчётливее стал слышен стук колёс.
Они ещё немного поговорили о её станции. Она не знала, с какой стороны будет платформа. Он тоже не знал, но начал вспоминать какую-то другую поездку, когда пришлось тащить чемодан через переход.
На повороте вагон качнуло.
Она ухватилась за нижний край рамы. Его рука, искавшая опору, легла поверх её кисти.
Оба выпрямились. Он ещё договорил начатое, но ответа уже не разобрал.
Руки остались на раме.
За стеклом тянулось светлое поле. Узкая полоса лунного света лежала на её руке и на его пальцах. Он больше не опирался на раму; ладонь едва касалась её кисти. Под ладонью оказалось кольцо — гладкое, прохладное.
Она не отняла своей.
Потом лунная полоса исчезла.
Поезд вошёл в туннель. Стук колёс слился в тяжёлый гул, стекло задрожало, и там, где только что было поле, возникло отражение коридора. В нём они стояли совсем близко.
Она посмотрела на их руки, потом — в стекло. Он посмотрел туда же и встретил её взгляд. Женщина в стекле глаз не отвела.
Она повернула голову, и он увидел её уже не в стекле. Прядь волос лежала вдоль щеки, краем тени пересекая родинку.
Он наклонился и что-то прошептал. Она не ответила.
Он повторил, хотя уже сам не знал, что хотел сказать. Она смотрела на его губы; её собственные чуть приоткрылись, но слов не было.
Потом она закрыла глаза.
Другой рукой прижала ко рту согнутые пальцы.
Он замолчал.
Рама мелко дрожала под их руками. Грохот уже не распадался на удары колёс, не отмерял расстояние — просто стоял вокруг, со всех сторон.
Её рука оставалась под его ладонью.
Тёплая.
Её выдох коснулся пальцев у рта. Он ждал следующего вдоха.
Под его ладонью едва заметно шевельнулся её палец, прошёл вдоль его пальца и остановился.
Она подняла веки и посмотрела прямо на него. На щеках проступил румянец; родинка казалась темнее.
Потом снова закрыла глаза.
Он заметил, что и сам задержал дыхание.
Её пальцы под его ладонью напряглись.
Потом медленно расслабились.
На мгновение ноги стали ненадёжными; свободной рукой он взялся за раму. Под другой ладонью бился пульс — его или её, он не мог понять.
Кольцо давно согрелось.
Вагон качнулся, и она открыла глаза.
Он опять что-то прошептал. Она чуть повернула к нему лицо.
Слова пропали в гуле.
На раму лёг свет.
Сначала узкая полоска.
Потом ещё одна.
Он не сразу понял, что туннель кончился.
Двое в стекле побледнели и ушли в поле. Снова встали деревья, и по его руке проходила тень от оконной перегородки.
Она смотрела вниз.
Их руки всё ещё лежали одна на другой.
В конце коридора стукнула дверь.
Они убрали руки.
Мимо прошла пожилая женщина в халате, сонно придерживаясь за стену. Он отступил, пропуская её, и оказался чуть дальше от окна.
Когда за женщиной закрылась дверь туалета, снова стали различимы отдельные удары колёс.
Только теперь она опустила руку от лица.
За окном горело несколько огней.
— Порт? — спросила она.
— Кажется.
Она коротко засмеялась. Он тоже улыбнулся, но она уже смотрела наружу.
Они постояли ещё немного.
Затем она сказала:
— Пойду всё-таки попробую поспать.
— Вам ведь скоро.
— Да.
У своего купе она остановилась и, не повышая голоса, пожелала спокойной ночи.
Он ответил.
Дверь закрылась.
Он остался возле окна. На том месте, где лежала её рука, был только узкий освещённый край рамы.
* * *
Утром он проснулся сам. В купе было серо, сосед напротив сидел на полке и завязывал шнурки.
Она уже стояла в коридоре с чемоданом. Серое пальто было застёгнуто, волосы снова собраны в пучок. Услышав его шаги, она поправила ремень сумки.
— Не проспали, — сказал он.
— Нет.
Он остановился у окна. Она смотрела в сторону тамбура.
Поезд замедлялся. Промежутки между ударами колёс становились длиннее. Платформа оказалась с этой стороны: за стеклом прошли пустые скамейки, фонари, человек с метлой.
Потом вагон остановился.
Проводница открыла дверь.
Она наклонилась к чемодану. Он машинально протянул руку, чтобы помочь.
Их руки остановились над ручкой. Её — в перчатке.
Он отступил к окну.
Она взяла чемодан сама.
— До свидания, — сказала она, глядя на ступеньки.
— До свидания.
Он смотрел вдоль платформы.
Снизу её окликнули. Послышались голоса, стук колёсиков чемодана, потом её смех.
Он не повернулся.
Проводница закрыла дверь.
Только когда поезд тронулся, он посмотрел в ту сторону. Она уходила по платформе между женщиной в светлом плаще и молодым мужчиной, который вёз её чемодан. Женщина что-то рассказывала, поворачиваясь к ней на ходу.
К поезду она не обернулась.
* * *
Днём принесли чай. На одной станции сменились соседи, на другой поезд долго стоял возле грузового состава, заслонившего всё окно. Мужчина напротив рассказывал по телефону о машине; из соседнего купе доносился мультфильм.
Он читал. Дойдя до конца страницы, обнаружил, что не помнит ни строчки, и начал снова. Потом увлёкся и прочёл несколько глав подряд.
На длинной стоянке вышел купить воды. Пока стоял у киоска, проводница помахала ему от вагона, и он поспешил обратно.
К вечеру он уже не поднимал головы на каждый шаг в коридоре. Поужинал, убрал книгу и лёг. За окном опять было светло от луны, колёса стучали ровно.
Он уснул.
* * *
Проснувшись, он некоторое время лежал, прислушиваясь к вагону. Сосед напротив тяжело дышал во сне. Где-то далеко звякнул стакан.
Он повернулся к стене, но вскоре встал.
Коридор был пуст.
На полу покачивался бледный прямоугольник лунного света. За окном лежали поля, по краям которых изредка проходили тени деревьев.
Он дошёл до того места. Постоял, глядя наружу, потом положил ладонь на стекло.
И замер.
Стекло было холодным.
Он чувствовал его всей ладонью — и вместе с тем то другое, едва заметное движение вдоль пальца.
Он закрыл глаза.
Прядь пересекала щёку. Родинка — на какой щеке? Он видел её и в стекле, и не в стекле — и теперь путал.
А движение вдоль пальца помнил точно: где оно началось и где остановилось.
Он опять что-то говорил ей, но слова терялись прежде, чем он успевал их различить.
Под ладонью оставалось тепло её руки.
Он отнял руку от стекла.
Сердце билось так же.
Колёса продолжали отсчитывать стыки; он слышал их, но всё время ждал другого — её тихого вдоха за согнутыми пальцами.
Когда он открыл глаза, за окном шло светлое поле.
Вдалеке показалось несколько огней.
Он снова коснулся стекла.
Вагон качнулся, и подушечки пальцев плотнее прижались к холодной поверхности.
Огни долго держались рядом с поездом.
Он смотрел, как они начинают отставать, как один за другим уходят назад, и ладонь всё ещё лежала на стекле.
Лунное поле осталось.
Удобный незнакомец
Ты выходишь из лифта на первом этаже, когда рабочий день уже закончился, но город об этом ещё не знает.
В вестибюле выключена половина света. За стойкой охранник смотрит в телефон, на чёрном стекле турникетов дрожат отражения потолочных ламп. Впереди — прозрачная дверь в алюминиевой раме. За ней улица: машины медленно протискиваются к перекрёстку, люди обходят друг друга, грея ладони о бумажные стаканы, в окнах соседнего здания горят такие же ровные прямоугольники.
Дверь настолько прозрачна, что почти не кажется дверью. Просто вертикальный шов между двумя одинаковыми частями города.
— Представь, — говорит мужчина, стоящий рядом, — что, переступив этот порог, ты окажешься совсем в другом мире.
Ты поворачиваешься к нему.
Ничего примечательного. Серое пальто, непокрытая голова, лицо, которое через минуту не сумеешь описать. Кажется, он ждал кого-то у выхода, хотя в руках у него нет телефона и на дверь он не смотрит.
— Неизвестно, лучше там или хуже, — продолжает он. — Может быть, намного хуже. И назад дороги не будет. Ты бы вошла?
— Куда?
— В дверь.
Он кивает на стекло.
За дверью проходит автобус, на секунду заслоняя противоположную сторону улицы. Потом снова видны кофейня, светофор, люди в деловой одежде.
— Там же улица.
— Пока ты здесь.
Ты хочешь спросить, откуда он взялся и почему обращается именно к тебе, но кто-то задевает тебя плечом. Ты отступаешь, пропуская людей из лифта, а когда снова поворачиваешься, мужчины уже нет.
Возможно, он пошёл к выходу вместе со всеми. Возможно, свернул за колонну. Ты ищешь серое пальто среди прохожих, но серых пальто неожиданно много.
Можно пожать плечами и уйти.
Ты так и делаешь.
Доходишь до турникета, прикладываешь пропуск, проходишь. Потом останавливаешься.
Дверь впереди по-прежнему совершенно обыкновенная. За ней загорается зелёный, толпа с тротуара начинает перетекать через улицу. Женщина в синем костюме торопливо поправляет волосы, глядя в стекло. Курьер придерживает велосипед коленом. У бордюра мигает аварийкой такси.
Ты возвращаешься.
Стараясь выглядеть так, будто просто что-то забыла, подходишь к двери и берёшься за холодную металлическую ручку. Осторожно тянешь на себя.
Ничего не происходит.
За дверью продолжается город. Шины шуршат по асфальту, кто-то сигналит, над перекрёстком с тихим скрежетом поворачивается камера.
Ты уже собираешься отпустить ручку, досадуя на собственную внушаемость, когда за шумом машин проступает другой звук.
Сначала он кажется неисправностью мотора — низким, неровным гулом. Но потом отделяется от улицы, набегает, рассыпается и отступает.
Прибой.
Следом слышится невнятная речь. Несколько голосов переговариваются совсем близко, хотя на тротуаре перед тобой никто не открывает рта. Слова чужие, певучие, с гортанными согласными. В вышине кричит птица — или животное, умеющее летать. На лицо ложится тёплый воздух, пахнущий солью, раскалённым камнем и чем-то сладким, пряным.
Ты захлопываешь дверь.
— Подожди, — сказала она. — Почему я её захлопнула?
Он умолк.
Они сидели за маленьким столиком у стены, в том же самом вестибюле. Кофейня закрылась почти час назад, но женщина за стойкой разрешила им остаться. Между ними стояли два бумажных стакана. Её был пуст, к его кофе он почти не притронулся.
За её спиной находилась прозрачная дверь в алюминиевой раме.
— Испугалась, — сказал он.
— Я ещё ничего не сделала.
— Услышала прибой.
— Прибой не страшный.
— Чужая речь. Птицы.
— Тоже не страшно. Это ты хочешь, чтобы она испугалась. Иначе её решение ничего не будет стоить.
— Хорошо. Она не захлопывает дверь.
— Нет, пусть захлопывает. Только не говори, что из-за ватных ног.
Он улыбнулся.
Она не улыбнулась в ответ.
— Это у тебя ноги ватные, — сказала она.
Он посмотрел на дверь.
Снаружи проехал автобус, на мгновение превратив стекло в тёмное зеркало. В нём отразились они оба: она сидела, положив руки на стол; он немного ссутулился над нетронутым кофе.
— Дальше? — спросила она.
Он провёл большим пальцем по шву стакана.
— На следующий день ты снова проходишь мимо.
— Зачем?
— Проверить.
— Что именно?
— Было ли это на самом деле.
— Хорошо.
На следующий день ты снова задерживаешься в офисе. Не потому, что много работы. Наоборот: последние двадцать минут ты перекладываешь файлы из одной папки в другую и несколько раз перечитываешь письмо, на которое давно ответила.
Когда в вестибюле становится почти пусто, ты подходишь к двери.
На этот раз открываешь её всего на несколько сантиметров.
Прибой слышен сразу.
Он громче, чем вчера. Волна ударяет во что-то тяжёлое, каменное, и медленно стекает обратно. Чужие голоса спорят. Где-то звенят маленькие колокольчики. Из-за тёплого ветра на холодном стекле появляется полоска тумана.
Ты просовываешь руку в щель.
Снаружи вечер прохладный, люди застёгивают пальто. Но пальцам жарко. Воздух касается кожи, и на ней остаётся едва заметная липкость, будто от морской соли.
— Она может вынуть руку обратно? — спросила женщина.
— Может.
— А если сделает шаг?
— Тогда уже нет.
— Почему?
— Так устроена дверь.
— Ты придумал правило только что.
— В любой момент приходится придумывать первое правило.
— Удобно.
— А домой я как выхожу?
— Есть служебный выход. Со стороны парковки.
— Ты придумал это сейчас.
— Да.
Она повернула пустой стакан, совместив бумажный шов с прорезью в крышке.
— А незнакомец там?
— Где?
— По другую сторону.
Он немного помедлил.
— Да.
— Откуда она знает?
— Не знает.
— Значит, его там может не быть.
— Может.
— Он появляется, предлагает ей навсегда оставить свою жизнь и тут же исчезает. А потом, возможно, ждёт в другом мире. Очень удобно устроился.
— Он не предлагает оставить жизнь.
— А что он предлагает?
— Выбор.
— Без себя?
— Он сказал про дверь.
— Именно.
Она откинулась на спинку стула и посмотрела на него. От этого взгляда ему захотелось продолжить рассказ быстрее, не оставляя между ними тишины.
— Ты приходишь туда каждый вечер, — сказал он. — И каждый раз открываешь дверь немного шире.
— Я быстро втянулась.
— Сначала только слушаешь. Потом просовываешь руку. Потом ставишь ногу на порог.
— Но не переношу вес.
— Не переносишь.
— Что меня удерживает?
— Всё, что остаётся здесь.
— Например?
Он посмотрел в свой стакан.
— Работа. Квартира. Люди, которых ты знаешь. Привычный маршрут. Магазин у дома. Дверь, которую надо чуть приподнять, иначе ключ не поворачивается. Горшок базилика на кухне, который ты всё время забываешь поливать, а он всё равно растёт.
Она опустила глаза.
— У тебя плохая фантазия.
— Почему?
— Ты опять поставил ей на кухню мой базилик.
— Это обычное растение.
— И дверь у неё тоже моя.
Он хотел сказать, что таких дверей тысячи, но не сказал.
Она отодвинула стакан на ширину ладони.
— Ты уже решил, — сказала она.
— Я ещё не ответил.
— Формально. Три дня назад ты сообщил мне об этом так, как сообщают о погоде. А теперь сочиняешь про дверь.
Охранник поднял голову от телефона и снова опустил.
Она не извинилась.
— Кто ещё остаётся здесь? — спросила она.
— Я перечислил.
— Ты перечислил вещи.
— Люди тоже.
— Какие люди?
— Разные.
— Какой человек?
За стеклянной дверью остановилась женщина с собакой. Собака потянулась носом к щели между створками, словно почуяла что-то внутри, потом женщина дёрнула поводок, и они пошли дальше.
— Не знаю, — сказал он.
— Врёшь.
— Это рассказ.
— Поэтому и врёшь?
Он поднял на неё глаза.
— Хорошо. Остаётся человек, который зовёт её в другой мир.
— Он же там.
— Ещё нет.
— Тогда где он?
— Тоже перед дверью.
— С какой стороны?
Он не ответил.
Она рассмеялась — коротко, одним выдохом.
— Ты даже в собственной истории не можешь решить, вошёл ли он.
— Может быть, вошёл раньше.
— И ждёт?
— Да.
— А может быть, не вошёл и просто хочет посмотреть, решится ли она первой?
— Может быть.
— Тогда дверь ему не нужна. Ему нужен экзамен.
Он сжал стакан. Крышка прогнулась и щёлкнула.
— Он не проверяет её.
— Проверяет.
— Он хочет понять, способна ли она оставить привычное.
— Ради чего?
— Ради неизвестности.
— Не бывает «ради неизвестности». В неизвестность идут ради кого-то или чего-то. Само по себе оно никому не нужно.
— Некоторые идут.
— Тогда пусть он ищет некоторых.
Она встала, будто собиралась выбросить стакан, но осталась возле стола.
— Знаешь, в чём его хитрость? — спросила она.
— В чём?
— Он хочет, чтобы она сама выбрала дверь. Тогда, если там окажется плохо, он сможет сказать: я тебя не звал. Я только спросил.
— Он предупредил, что может быть хуже.
— Это не честность. Это алиби.
— Он не хочет быть единственной причиной.
— Почему?
Он пожал плечами. Начал говорить и остановился.
Она подождала.
— Это не ему решать, — сказала она.
Он отвернулся к стеклянной двери.
Снаружи накрапывал дождь. В свете фар отдельные капли вспыхивали и исчезали. Люди проходили совсем близко, не замечая двух человек за стеклом.
— Там, куда ты уезжаешь, есть море? — спросила она.
Он медленно повернулся.
— В рассказе?
— Где угодно.
— Есть.
— И горячий камень?
— Летом.
— И эта сладкая пряность, название которой ты всё время забываешь?
— Кардамон.
— Точно.
Она снова села.
— Ты экономишь на декорациях, — сказала она. — Просто перенёс в рассказ город с тех фотографий.
— Я не говорил, что дверь ведёт туда.
— Ты вообще почти ничего не говоришь.
На часах над стойкой было без четверти девять. Охранник поднялся, надел пиджак и начал выключать один монитор за другим.
В понедельник истекал срок ответа. Согласие означало отъезд через два месяца — сначала на год, как было написано в письме. Оба знали, что слово «год» в таких письмах редко что-нибудь значит.
Три дня назад она поздравила его и больше к этому не возвращалась. С тех пор он пытался произнести одну и ту же фразу. В машине. В лифте. У её стола, пока она искала документ. Каждый раз фраза казалась либо слишком большой, либо смешной, либо несправедливой.
Сегодня он попросил её задержаться на десять минут и сказал, что придумал начало рассказа.
— Что происходит дальше? — спросила она.
— Ты приходишь туда в последний раз.
— Почему в последний?
— Потому что скоро она станет обычной дверью.
— Очень кстати.
— Ты это поймёшь.
— Откуда?
— В таких вещах понимают.
— Нет. В таких вещах назначают срок, чтобы человек испугался опоздать.
— Хорошо. Никакого срока.
— Он есть и без твоей двери.
Охранник кашлянул и показал им два растопыренных пальца.
Две минуты.
Она надела пальто, поправила воротник. Он тоже встал, хотя кофе так и остался на столе.
— Рассказ не закончен, — сказал он.
— Конечно.
— Почему «конечно»?
— Потому что ты не знаешь, входит ли она.
— Не знаю.
— Наконец-то.
Она подняла сумку и пошла к выходу.
Он остался возле стола. На секунду ему показалось, что этим всё и кончится: она откроет дверь, выйдет на обычную улицу, а он завтра отправит письмо с согласием и будет до конца жизни считать, что когда-то почти спросил.
У турникета она обернулась.
— Ты идёшь?
— Куда?
Она посмотрела на него так, будто он снова попытался спрятаться внутри рассказа.
Потом прошла через турникет, подошла к стеклянной двери и взялась за ручку.
Открыла.
В вестибюль ворвался прохладный воздух. Зашумели машины. Кто-то выкрикнул что-то с противоположной стороны улицы. Пахло мокрым асфальтом и выхлопными газами.
Она переступила порог и не отпустила дверь.
— У неё есть имя, — сказала она.
Он подошёл ближе.
— У кого?
— У женщины из твоего рассказа. Пока ты называешь её «ты», можно сделать вид, что это кто угодно.
Он остановился перед порогом.
Она стояла снаружи, придерживая дверь. Между ними оставалось не больше полуметра, но стекло отражало город и делало расстояние огромным. В стекле он видел её со спины и себя.
Он поправил волосы.
Потом назвал её по имени.
За весь вечер — впервые.
Она чуть наклонила голову.
— Теперь спроси.
— В понедельник мне нужно ответить.
— Я знаю.
— Если соглашусь, через два месяца уеду.
— Это я тоже знаю.
Он вдохнул. Холодный воздух пах дождём. Никакого моря не было слышно.
— Я хочу, чтобы ты поехала со мной.
Она ждала.
— Я не знаю, что там получится, — продолжил он. — Не могу обещать, что будет лучше. Я сам боюсь. Но я не хочу уезжать без тебя.
Она всё ещё держала дверь открытой.
— Это вопрос? — спросила она.
Он понял, что снова не спросил.
— Ты поедешь со мной?
Она посмотрела ему за плечо — на вестибюль, выключенные экраны, два стакана на столе, лифты, которые утром снова повезут людей наверх. Потом посмотрела на улицу.
— Не знаю, — сказала она.
Он кивнул. Дверь медленно пошла обратно, и ему показалось, что сейчас она отпустит ручку.
— Но теперь я могу об этом думать, — добавила она. — Потому что теперь там есть ты, а не какой-то удобный незнакомец.
Он стоял, не переступая порог.
— Ну? — спросила она.
— Что?
— В твоём рассказе он так и останется внутри?
Она протянула ему свободную руку.
Он взял её и шагнул через дверь.
За порогом была та же улица. Те же машины, те же люди.
Дверь мягко закрылась за ними.
В гуле вечернего движения ему на мгновение послышался прибой.
Но он не стал оборачиваться и проверять.
Левое плечо
Официант собирал стулья с террасы. Дождь был мелкий, почти невидимый, но к вечеру всё равно загнал всех внутрь. Последние два стула он перевернул и поставил ножками вверх на столик прямо за их окном.
Потом она много раз вспоминала не разговор, а эти два стула.
— Мне надо побыть одному. Какое-то время.
Он смотрел в чашку. Чашка была пустая.
Она подождала, не скажет ли он, сколько. Неделю, месяц, до Рождества. Он не сказал, и она поняла, что он сам не знает.
— Хорошо.
Круассан на тарелке между ними был разломан пополам ещё до разговора. Свою половину она доела. Его половина так и осталась.
Они расплатились и вышли. Большой чёрный зонт он купил задолго до неё. Раскрыл и, как всегда, держал для неё чуть правее.
До угла было шагов сто. Там они всегда расходились: ей налево, к дому, ему через дорогу, к метро.
На светофоре горел красный.
— Ну… — сказал он.
Она взяла его свободную руку. Он сжал её пальцы и не отпустил.
Загорелся зелёный. Люди обошли их с двух сторон и перешли. Снова красный. Снова зелёный.
Она разжала пальцы первой.
Он кивнул, перешёл улицу и уже на той стороне обернулся. Она всё ещё стояла у светофора. Подняла руку — помахала ему или поправила волосы, он не разобрал.
У входа в метро он закрыл зонт и только тогда почувствовал, что левое плечо промокло насквозь.
В первое воскресенье она пришла в то же кафе. Не собиралась — вышла за хлебом и увидела знакомую дверь.
— Кофе и круассан.
Официант кивнул. Не спросил, будет ли кто-нибудь ещё, и она была ему за это благодарна.
Круассан она разломала пополам, не думая. Посмотрела на две половинки. Съела одну, потом другую.
С тех пор так и повелось: воскресенье, столик у окна, кофе, круассан пополам.
Труднее всего оказалось не одиночество, а то, что некого спросить. Раньше она спрашивала его обо всём — куда пойти в субботу, какой фильм, не пора ли наконец выбросить чайник, у которого слетала крышка, стоило его наклонить. Он отвечал «как хочешь», и она сердилась. Теперь сердиться было не на кого, а «как хочешь» приходилось говорить себе самой.
В декабре она переставила стол к окну.
В январе сняла с чайника крышку и нашла на ободке примятый язычок — тот, что цепляется за горловину. Отогнула его кухонным ножом. Крышка перестала слетать. Он обещал посмотреть этот чайник с прошлой весны.
В феврале она купила пальто — тёмно-зелёное, дороже, чем собиралась. Уже в вагоне, с пакетом на коленях, вспомнила, что он не любит зелёный.
Дома надела его ещё раз перед зеркалом.
Оно ей шло.
Он тоже научился.
Готовил сразу на два дня: на один было скучно, на три — уже невкусно. По субботам стирал рубашки. В булочной у дома стал просить половину багета, потому что целый черствел к утру. Продавщица разрезала багет, а вторую половину откладывала для кого-то другого.
Он ей не писал.
Иногда открывал переписку. Последней в ней была фотография из окна поезда — его ответ на её «Доехал?»: мокрое поле и провода. Это было за три дня до кафе.
В феврале умер месье Ру из книжной лавки на её улице, куда они заходили по воскресеньям. Он узнал случайно. Написал ей: «Ты знаешь, что месье Ру умер?» — и понял, что после этого придётся писать что-то ещё.
Стёр.
В марте у него был день рождения. Телефон он весь день носил во внутреннем кармане пиджака, хотя обычно бросал на стол. Вечером поставил на зарядку и больше к нему не подходил.
Она помнила, какое это число. С утра.
Открыла переписку, посмотрела на мокрое поле с проводами и закрыла.
Зимой она часто представляла, что он придёт. Звонок в дверь, она открывает, он стоит на площадке с тем самым зонтом. Она говорила ему, что поздно. Говорила, что ждала. Иногда они ссорились, хотя в жизни почти не ссорились. Однажды он заплакал, и это было уже совсем неправдоподобно: плачущим она видела его один раз, в кино, и то он уверял, что в глаз что-то попало.
Потом разговоры стали короче. Она перестала придумывать, что скажет он, потом — что ответит она.
В конце марта она поймала себя на том, что целую неделю не думала о его возвращении. Это её не огорчило. Удивило.
В тот вечер, доставая чашку, она остановилась. Чашек было две, белые, одинаковые. Они покупали их вместе; он хотел синие, но те продавались только набором из четырёх, а им нужна была пара. Какая из белых его, они так и не решили.
Она подумала, что не знает, из какой пила всю зиму.
Может быть, из его.
В апреле по дороге на работу его застал дождь.
На светофоре он почувствовал холод слева и посмотрел вверх. Зонт был сдвинут вправо.
Он выпрямил руку. Стало сухо — и почему-то неловко, как бывает, когда сядешь не на своё место.
Через полквартала рука сама сдвинула зонт обратно. Он не стал поправлять.
На перекрёстке загорелся зелёный, а он стоял. Его толкнули, кто-то обошёл, задев сумкой. Перешёл он только на следующий.
В четверг он вышел из метро не на своей станции.
Перешёл дорогу и дошёл до кафе. На террасе стояли новые стулья — деревянные, с плетёными сиденьями. Официант, тот же, протирал их тряпкой и поглядывал на небо.
Он узнал официанта. Тот его — нет.
Обратно до угла были те же сто шагов. Он прошёл их медленно.
На светофоре загорелся зелёный, и он не пошёл.
Когда он пытался представить, что будет дальше, получалось одно и то же. Он войдёт, она поставит чайник. Утром в прихожей, как раньше по выходным, будут висеть два пальто, и они станут решать, что купить к ужину и куда поехать в мае. На этом картинка всегда обрывалась. Ничего ведь не изменилось. Он так и не узнал, сколько ему нужно времени. Не понял, почему ушёл. Если она спросит, что дальше, ответить будет нечего.
Красный. Снова зелёный.
Пошёл дождь — сначала редкий, потом сильнее. Он раскрыл зонт.
Зелёный загорелся в третий раз.
Он повернул налево.
Она пришла домой около семи. По дороге купила хлеб, помидоры, кусок сыра; дождь начался, когда она выходила из магазина.
Повесила в прихожей зелёное пальто. Открыла окно — пахло мокрым асфальтом. Поставила чайник.
В подъезде хлопнула дверь.
За зиму она выучила соседей по шагам. Старушка со второго этажа поднималась с остановками. Парень с пятого бежал через две ступеньки. Сосед напротив шаркал так, будто и по улице ходил в тапочках.
Эти шаги были медленные.
Они остановились на её площадке. Стало так тихо, что было слышно, как в чайнике начинает шуметь вода.
Потом постучали. Негромко, три раза.
Она вытерла руки и пошла открывать.
Он стоял на площадке с закрытым зонтом. С зонта на коврик натекла лужица.
Левое плечо пальто потемнело от воды.
Она посмотрела на плечо. Потом на него.
— Привет, — сказала она.
Он открыл рот. Всё, что приготовил на лестнице, — что скучал, что много раз начинал писать, что не знает, правильно ли сделал, что пришёл, — было правдой, и ничего не годилось.
— Привет, — сказал он.
— Проходи.
На крючке, где раньше висело его пальто, висела её сумка. Она сняла сумку и унесла в комнату. Он повесил пальто.
— А зонт?
— Раскрой, пусть сохнет.
Он раскрыл. Зонт занял всю прихожую: одним краем упёрся в обувную полку, другим перегородил проход на кухню.
— Подожди.
Она сложила его наполовину и поставила в угол. Теперь он никому не мешал.
На кухне она сняла с полки обе белые чашки и, не выбирая, поставила одну перед ним.
Когда она наливала чай, он по старой привычке протянул руку и придержал крышку чайника.
Крышка сидела плотно.
— Я починила, — сказала она.
Он убрал руку.
— Как?
— Язычок примялся. Отогнула ножом.
— Я бы не догадался.
— Ты год собирался.
— Я помню.
Стол стоял теперь у окна, и он не сразу понял, куда деть колени. Она села напротив.
Они пили чай. Вода с подоконника капала на жестяной карниз этажом ниже.
— Месье Ру умер, — сказал он. — Из книжной.
Она поставила чашку.
— Когда?
— В феврале.
— Я не знала. Я туда больше не заходила.
Помолчали.
— А что там теперь? — спросил он.
— Обувь.
— Жалко, — сказал он. — Я хотел тебе написать.
— Надо было.
— Надо было, — согласился он.
Потом сказал:
— Я так ничего и не придумал. Что сказать.
— Ты уже сказал «привет».
Он засмеялся — коротко, как будто от неожиданности. Она тоже.
— Как ты жил? — спросила она.
Он подумал.
— Покупал половину багета.
Она кивнула.
Дождь кончился. Они этого не заметили.
Когда он собрался уходить, было уже темно.
В прихожей он увидел зелёное пальто и остановился.
— Зелёное, — сказал он.
— Зелёное, — сказала она.
Он надел своё. Она протянула руку и потрогала его левое плечо.
— Ещё сырое.
— Ничего, — сказал он. — Дождь кончился.
Он взял из угла зонт. На пороге обернулся.
— Я позвоню.
— Хорошо, — сказала она.
Она слушала, как он спускается. На втором этаже шаги ненадолго затихли, потом пошли дальше. Внизу хлопнула тяжёлая дверь.
Она подошла к окну.
Он вышел из подъезда и посмотрел на небо — так смотрят, когда решают, раскрывать ли зонт. Не раскрыл. Пошёл к углу.
На углу он обернулся и поднял руку. Помахал он ей или поправил воротник, она не разобрала.
Она помахала на всякий случай.