С другой стороны двери
Часть 1
Полина говорит, что всё моё детство прошло у неё в комнате. Это неправда. У меня была своя. Просто в моей ничего не происходило.
У Полины на столе лежали штуки, назначение которых она от меня скрывала. Например, серебряные щипцы. Я думала, ими раскалывают самые маленькие орехи, а ими загибали ресницы. Ещё у неё была коробка, где под ватными дисками лежали деньги. Она считала, что я не знаю. Я считала, что она не знает, что я знаю.
Когда я была совсем маленькая, Полина разрешала мне сидеть у неё под столом. Я устраивала там дом, приносила подушку, чашку без ручки и три прищепки. Для чего нужны прищепки, я теперь не помню, но без них не соглашалась. Иногда Полина спускала ногу, и я снимала с неё носок. Если она сразу поднимала ногу обратно, это значило, что она сердится. Если оставляла — можно было снимать второй.
Сейчас мне восемь, Полине тринадцать. Под стол я ещё помещаюсь, но ей это больше не нравится.
— Ты дышишь мне в ноги, — говорит она.
Приходится уходить.
Мы живём на четвёртом этаже. Из моего окна видно дерево и бок соседнего дома. Папа говорит, что прежде из этого окна был вид, но потом построили дом. Я того вида не помню. У меня всегда был дом, и мне нравится смотреть, как на втором этаже мужчина вечером поливает цветы. Кошка ходит за ним по подоконнику, от горшка к горшку.
У мамы за стеной ученики. Она учит их играть на пианино. Самый маленький играет одну и ту же песню, и всякий раз на одном и том же месте у него не получается. Даже я знаю, какую клавишу надо нажать. Иногда я кричу ему из своей комнаты, но мама просила так не делать.
Папа работает за компьютером. Если спросить, что он делает, он говорит: «Считаю». Когда я сама считаю, у меня довольно быстро получается ответ. Папа может считать целый день, а вечером сказать, что ничего не вышло.
По субботам мы с ним ходим за хлебом. В одну сторону можно через двор, обратно — обязательно мимо стройки. Папа любит смотреть, как что-нибудь строят. Я стою рядом и жду. На прошлой стройке он так долго объяснял мне, где будет лестница, что рабочий вынес нам по мандарину.
Мама не любит, когда папа приносит хлеб без корки. Но корку люблю я, а пакет у него в руке. Он может отломить кусок, не останавливаясь, даже не посмотрев вниз. Мне нужно только подставить ладонь.
Когда я пошла в школу, папа решил, что теперь я буду сама заказывать хлеб. Продавщица спросила:
— Тебе какой?
Я знала какой. Мы всегда брали один и тот же. Но у меня вдруг не получилось его назвать. Я посмотрела на папу. Он стоял за моей спиной и кивал.
— Скажи, — сказал он.
Я показала пальцем.
— Этот? — спросила продавщица.
Я кивнула.
Папа потом говорил маме, что я сама всё купила. Мне хотелось его поправить, но мама уже радовалась.
Бабушка живёт недалеко. Когда я была маленькая, она забирала меня из садика и проверяла, сухие ли у меня варежки. Даже летом спрашивала, где варежки, и мы смеялись. Потом она начала забывать другие вещи, и мама сказала, что смеяться больше не надо. Но бабушка сама смеялась и один раз очень рассердилась, когда я стала серьёзная.
У неё есть альбом. На первой странице — мама с такой короткой стрижкой, что я долго считала её мальчиком. На последней — я, мокрая и сердитая, стою в тазу. Бабушка говорит, что в тот день отключили горячую воду. Я помню только красный ковшик, которым она меня поливала. Может быть, я и ковшик помню по фотографии. На фотографии он тоже есть.
Полина утверждает, что помнит, как меня принесли домой.
— Ты была ужасная, — говорит она. — Вся в пятнах.
— Все младенцы в пятнах, — говорит мама.
— Но эта особенно.
Потом Полина рассказывает, что я всё время кричала и ей пришлось спать на кухне. На кухне у нас никогда не было кровати, поэтому здесь она, скорее всего, врёт.
Зато про один случай она говорит правду. Я помню его сама.
Мне было пять, и у Полины выпал зуб. Она положила его на полку, завернув в салфетку. Я развернула, посмотрела и решила помыть. Он был какой-то некрасивый. Когда я открыла кран, зуб выскользнул.
Я прибежала к Полине и сказала, что в ванной что-то случилось. Она сразу догадалась. Мы обе легли на пол и долго смотрели на изогнутую трубу под раковиной. Полина сказала, что зуб, наверное, ещё там.
— Только папе не говори, — попросила я.
— А кто его достанет?
Мы позвали папу. Он принёс таз и стал отвинчивать трубу. Из неё выпало колечко, заколка, что-то чёрное и Полинин зуб. Я до сих пор не знаю, что было чёрное. Папа не позволил рассматривать.
Вечером он рассказывал маме, как спасал зуб. Полина перебивала его и показывала, как мы с ней лежали под раковиной. Я сидела рядом. Про то, что я уронила зуб, она не сказала ни разу.
После этого я неделю приносила ей печенье из кухни. Она брала, но спасибо не говорила. Потом спросила:
— Ты долго ещё будешь?
Я сказала, что не знаю.
— Ну, хватит уже, — сказала Полина. — Зуб-то есть.
Она положила его обратно на полку.
Часть 2
На остров первой захотела Полина.
Она нашла в телефоне фотографию: белый маяк, чёрные камни и море такого цвета, каким у меня получалось рисовать только фломастером. Я сказала, что оно ненастоящее. Полина увеличила фотографию. В море сидел маленький человек. Если бы море нарисовали, человека, наверное, сделали бы побольше.
Папа предложил поехать туда, где мы уже были. Там был бассейн, и возле бассейна продавали картошку в бумажных конусах. Мне такой вариант подходил.
— Опять? — спросила Полина.
— Там хорошо.
— Тебе везде хорошо, если есть завтрак.
Папа сказал, что наличие завтрака сильно улучшает любое место.
Полина перестала разговаривать с нами и стала разговаривать с мамой. Они смотрели билеты. Мама выписывала какие-то числа, потом зачёркивала. Папа посмотрел и тоже начал считать. Я сидела между ними и рисовала остров. По краям у меня было море, посередине — гостиница. Больше я пока ничего о нём не знала.
— А ты что хочешь? — спросила мама.
— На корабле.
— Там будут корабли.
— На настоящем. Чтобы уйти от берега.
Она записала и это.
Потом ещё две недели никто ничего не говорил. Я решила, что поездки не будет. Так уже было с собакой: взрослые очень долго обсуждали, где она будет спать, а потом перестали, и собаки у нас нет.
Но однажды папа вошёл ко мне в комнату и сказал:
— Готовь морские ноги.
Я посмотрела на свои. На пятке у меня был пластырь.
Полина принесла блокнот. В нём уже было расписано, что мы будем делать в каждый день. Для моего корабля она оставила среду. Мне не понравилось, что до среды придётся ждать, но Полина сказала, что во вторник у них выходной. У кого именно, я не поняла. У моря выходных, наверное, нет.
В поездку мне разрешили взять папин старый фотоаппарат. Он жил в ящике вместе с проводами, которыми никто не пользовался. Когда папа его включил, наружу выехала круглая чёрная трубка. Я испугалась, что он сломался, но так и надо было.
Полина сказала, что её телефон снимает лучше.
— Зато это моё, — сказала я.
— Папино.
Папа сделал вид, что не слышит.
Он научил меня надевать ремешок на запястье и нажимать кнопку не сразу до конца. Сначала фотоаппарат должен подумать. Если торопить, всё получается мутно.
Я сфотографировала свою комнату, батарею, папу, пока он зевал, и Полину, когда она не разрешала себя снимать. На её фотографии была одна ладонь. Ладонь получилась очень чёткая.
Вечером я пошла к бабушке.
— Привези мне что-нибудь, — попросила она.
— Что?
— Что захочешь.
Я не люблю такие поручения. Потом ведь может оказаться, что человек хотел совсем другое.
Бабушка подумала и сказала:
— Какой-нибудь камень.
— Красивый?
— Конечно, красивый. Зачем мне некрасивый?
Я обещала.
В ночь перед отъездом я не спала. Сначала от радости, потом потому, что очень старалась заснуть. Папа сказал, что нам вставать в три, и я всё время проверяла часы. Полина спала за стеной. Когда я к ней пришла, она приподняла одеяло, не открывая глаз.
Я легла с краю.
— Только не пинайся.
— Я не пинаюсь.
— Уже пинаешься.
У неё на подушке пахло чем-то сладким, чем она брызгала волосы. Я попросила, чтобы она и мне побрызгала перед самолётом.
— Отстань, — сказала Полина.
Но утром побрызгала.
Часть 3
Дом, в котором мы жили на острове, был жёлтый. Лестница снаружи — синяя. На фотографиях лестница получалась голубой, сколько я ни пробовала. Я спросила папу, почему.
— Свет, — сказал он.
Я подождала, но больше он ничего не объяснил.
Наша комната находилась наверху. У Полины была кровать возле окна, у меня — возле двери в ванную. Она сказала, что это мне и нужно: я же всюду хожу с мамой.
Я уже давно могла ходить сама. Мне только не нравилось, когда дверь нельзя открыть сразу. В школе ручка была тугая, и однажды я обеими руками повисла на ней. Никто не заметил, но с тех пор я сначала проверяла, как дверь открывается, и только потом закрывала.
В жёлтом доме вместо замка был крючок. Это мне подошло.
Внизу на террасе завтракали. Столы стояли под полосатым навесом, и, когда дул ветер, тень от полос ездила по тарелкам. Папа сразу сказал, что завтрак отличный. Полина закатила глаза.
Женщину, которая приносила кофе, звали Роза. На груди у неё висела карточка. Я прочитала имя, потому что буквы были знакомые. Она увидела, что я смотрю, и сказала: «Роза». Я сказала: «Соня». Она повторила неправильно. Я поправила. На следующий день она опять сказала неправильно, но уже по-другому.
У Розы был мальчик. Он приходил после завтрака и садился на ступеньке возле кухни. Сначала я думала, это её сын. Потом мама объяснила, что внук. Его звали Лука, ему было девять. Он говорил со мной, а я не понимала. Я говорила с ним, и он тоже не понимал, хотя по его лицу это было не так заметно.
Однажды Лука принёс две пластиковые крышки и маленький мячик. Мы стали играть на столе. Нужно было крышкой сбить мячик на чужую сторону. Полина подошла и спросила, что мы делаем.
— Играем.
— Как?
Я показала.
— А правила какие?
Я не знала. Когда Лука спорил, я тоже спорила. Иногда он уступал. Иногда я. Игра от этого не останавливалась.
Мы ходили к морю по улице, где машины стояли так близко к стенам, что мама разворачивала меня за плечи боком. На балконах сушились большие простыни. Один раз простыня легла папе на голову. Он шёл и разговаривал с мамой, а потом исчез. Я успела сфотографировать только его ноги.
На пляже был чёрный песок. Он забивался под ногти, и руки выглядели грязными даже после моря. Я набрала его в пустую бутылку. Папа сказал, что домой мы песок не повезём.
— А камень?
— Один камень.
— Бабушке.
— Тем более один.
Я искала два дня. Красивые под водой камни на берегу становились обыкновенными. Я поливала их из бутылки, показывала маме, но, пока она смотрела, они успевали высохнуть. Наконец я нашла плоский серый камень с белой полосой, которая шла через него и немного не доходила до другого края. Он был красивый и сухой. Я положила его в карман.
На третий день Полина перестала ходить с нами в море. Она лежала на полотенце и писала кому-то в телефоне. Мне захотелось её сфотографировать. Она натянула на лицо кепку.
— Ну, Полин.
— Я сказала нет.
— Ты же всё время меня снимаешь.
— Тебе нравится.
— Не всегда.
Она подняла кепку.
— Когда не нравится, говори.
Мне стало досадно. Получалось, всё было так просто, а я почему-то не знала.
Вечером Лука попросил фотоаппарат. Я не хотела давать. Он показывал на ремешок и на свою руку. Я дала, но держала его за локоть.
Он сфотографировал меня, потом Розу, потом долго целился в пустой стул. Я пыталась объяснить, что на стуле никого нет. Лука отмахнулся.
На фотографии под стулом оказалась ящерица. Маленькая, почти такая же, как трещина в плитке. Я её совсем не видела.
Я позвала Полину показать ящерицу. Она сказала:
— Прикольно.
Это означало, что действительно хорошо.
Потом Лука стал фотографировать нас вдвоём. Полина сначала закрылась рукой, но он ничего не понял и продолжал. Она опустила руку и села рядом со мной. Я сразу выпрямилась. Лука что-то говорил и махал ладонью. Мы не понимали.
Он положил фотоаппарат на стол, показал на свои зубы и растянул рот пальцами.
Мы обе засмеялись. Тогда он быстро схватил фотоаппарат и нажал.
На снимке у Полины были закрыты глаза, а у меня открыт рот. Я сказала, что надо переснять.
— Оставь, — сказала Полина.
Я оставила.
Часть 4
В среду корабль отменили.
Мы уже пришли к пристани. На мне была новая кепка с длинным козырьком, а в рюкзаке лежали вода, печенье и пакет на случай, если меня затошнит. Мама взяла два пакета, потому что в машине иногда тошнило ещё и Полину. Полина сказала, что это было сто лет назад и хватит уже всем рассказывать.
Возле корабля стоял человек в жёлтой куртке. Он разговаривал с папой и показывал куда-то за волнорез. Там летала белая пена. У самой пристани вода была спокойная. Мне казалось, что человек просто не хочет работать.
— Ветер, — сказал папа.
— Мы же вчера купили.
— Деньги вернут.
Мне не нужны были деньги. Я даже не видела, как мы их платили. Мне нужен был корабль, и он стоял прямо здесь.
Я села на край низкой стены. Папа сказал, чтобы я слезла. Я не слезла. Тогда он взял меня под мышки и поставил на землю, как маленькую.
— Не надо меня таскать!
Он убрал руки.
— Тогда слушай, когда тебе говорят.
Я заплакала. Мама отошла со мной за будку, где продавали мороженое. Она не уговаривала и не предлагала мне мороженого. Достала из моего рюкзака воду, отвинтила крышку и держала бутылку, пока я не смогла пить.
— Мы ещё попробуем, — сказала она.
— Когда?
— Не знаю.
Мне было обидно, что она не знает. Полина ведь всё знала заранее: какой автобус, во сколько идти, где покупать билеты. А теперь стояла возле папы и смотрела в телефон.
Вместо корабля мы поехали к маяку. Оказалось, это далеко. Папа крутил руль, мама искала дорогу, Полина говорила, что мама смотрит не туда. Я молчала. Потом меня затошнило, и все замолчали тоже.
Мы остановились возле маленького магазина. Папа купил мне сухое печенье. Он протянул пачку и сказал:
— Держи, моряк.
— Я не моряк.
— Ладно.
Он сел рядом со мной на бордюр. Под его ногой полз муравей и тащил что-то белое, гораздо больше себя. Мы смотрели на него, пока я ела. Потом папа подвинул ногу, чтобы не мешать.
— Я сам хотел на корабль, — сказал он.
Я подумала, что это он так меня утешает. Но папа больше ничего не сказал.
У маяка была закрыта калитка. На ней висела табличка. Полина очень долго её читала, хотя там было всего две строчки. Потом отошла и села на камень.
— Ты проверяла часы работы? — спросил папа.
— Проверяла.
— Ну и?
— Ну и были другие.
Мама тихо сказала ему что-то. Я не разобрала.
Полина смотрела в море. Я подошла с фотоаппаратом, но снимать не стала.
— Всё дурацкое, — сказала она.
Это было приятно услышать. До тех пор дурацкое было только у меня.
Мы обошли маяк снаружи. За ним оказалась дорожка и скамейка. Мама достала из сумки помятые булочки с сыром. Мы ели их, сидя в ряд. Ветер поднимал салфетку, и папа поймал её коленями. Полина засмеялась. Потом ветер унёс бумажку от сыра, и уже не засмеялся никто: она зацепилась за колючий куст внизу, куда нельзя было спуститься.
Папа нашёл длинную палку. Мама держала его сзади за ремень. Полина говорила, что он так только глубже её запихнёт. Я стояла в стороне с булочкой и ждала, кому её отдать, если понадобятся мои руки.
Бумажку достали.
После этого мы долго сидели. Полина объяснила мне, зачем на маяке полоски. Я спросила, почему тогда на этом нет. Она сказала, что не на всех. Мама дремала, уронив голову папе на плечо. Он сидел неудобно, но не двигался.
Когда мы собрались уходить, я положила фотоаппарат на скамейку и попросила всех встать перед ним. Папа показал мне, как включить таймер. Полина считала вслух. Я побежала к ним, но споткнулась о мамину сумку.
Фотоаппарат щёлкнул, когда мама наклонялась меня ловить.
У Полины на снимке было только полголовы. Папа зачем-то поднял одну руку. Я стояла согнувшись, а мама держала меня за футболку. Маяк почти целиком закрывала её спина.
Мы сделали ещё одну фотографию. Там всё было правильно. Полина сказала, что первую можно удалить. Я нажала не ту кнопку и выключила фотоаппарат.
По дороге домой папе позвонили с работы. Он сначала сказал, что сейчас неудобно. Потом всё-таки остановил машину. Мы ждали возле поля с низкими деревьями. Мама вышла и пошла немного вперёд. Полина надела наушники.
Я слышала, как папа говорил: «Нет, это другая сумма». Потом: «Я же отправлял». Потом он очень долго молчал.
Когда мама вернулась, она спросила:
— Закончил?
Папа сказал, что да. Но вечером опять открыл компьютер.
Я хотела показать ему фотографии. Он попросил подождать десять минут. Я сидела рядом на кровати и ждала. За окном Роза поливала цветы. Вода из горшка стекала с балкона прямо на синюю лестницу.
Потом пришла Полина.
— Пойдём, — сказала она.
— Куда?
— Фотографии смотреть.
Мы легли к ней на кровать. Я держала фотоаппарат, она нажимала кнопки. У меня оказалось очень много ног: папины ноги под простынёй, Полинины в море, мои собственные, когда я проверяла, работает ли вспышка.
Полина смеялась. Я стала объяснять, что это случайно.
— Да я не над тобой, — сказала она.
Я не сразу поверила.
Когда дошли до первой фотографии у маяка, Полина долго смотрела на маленький экран.
— Эту всё-таки оставь.
— Ты же сказала удалить.
— Передумала.
Она подвинулась, освобождая мне место. Подушка пахла домом, хотя наволочка была чужая.
Часть 5
На корабль мы попали в пятницу.
Он оказался меньше, чем мне хотелось, и в нём пахло соляркой. Пока стояли у пристани, я думала, что нас обманули. Потом берег начал отодвигаться, и всё стало хорошо.
Я сидела впереди с папой. Когда корабль поднимался на волну, у него на секунду исчезал нос, оставалось одно небо. Потом нос возвращался, и нас обдавало брызгами. Папа вытирал очки краем рубашки. Это помогало ненадолго.
Мама и Полина сидели сзади. Полина держала раскрытый пакет, но он так и не понадобился. Я хотела ей крикнуть что-нибудь про сто лет назад, потом не стала.
На обратном пути папа разрешил мне самой стоять у поручня. Он был рядом, но не держал. Я обеими руками обхватила мокрую трубу. У меня дрожали колени, потому что пол всё время уезжал.
— Нормально? — спросил папа.
Я кивнула. Он отошёл на полшага, чтобы я могла смотреть вперёд.
Вечером я нарисовала корабль в Полинином блокноте. Он у меня получился похожим на кастрюлю. Полина пририсовала сбоку круглое окно.
— У него не было такого окна, — сказала я.
— Тогда это другой корабль.
Я обиделась и перевернула страницу. Но потом вернулась и дорисовала нас с папой. Он получился выше мачты. Стереть было нельзя, потому что я рисовала ручкой.
За день до отъезда Лука повёл меня за кухню. Там стояли ящики с бутылками, две сломанные табуретки и горшок без растения. В горшке лежала кошка с котятами. Один котёнок был весь чёрный, только кончик хвоста белый. Он спал на другом и время от времени открывал рот.
Я присела. Лука показал пальцем на губы.
Мы сидели очень тихо. Из кухни слышно было, как Роза двигает посуду. Потом она выглянула, посмотрела на нас и принесла кошке миску.
Я побежала за мамой спросить, можно ли взять котёнка домой.
Мама сказала, что нет.
— А если папа разрешит?
— Папа тоже не разрешит.
— Ты откуда знаешь?
— В этом случае знаю.
Я пошла к папе. Он тоже не разрешил.
Тогда я сфотографировала котёнка. От волнения забыла, что сначала надо дать фотоаппарату подумать. На снимке вышла чёрная кучка. Белого хвоста не было видно.
Я хотела переснять, но кошка встала, и все котята полезли за ней.
На последнем завтраке Роза принесла мне лишнюю булочку. Лука не пришёл. Я всё время смотрела на ступеньку возле кухни. Мама сказала, что у него, наверное, школа или ещё какое-нибудь дело. Я знала, что у него бывают дела, но именно сегодня мог бы и прийти.
Мы уже стояли возле машины, когда он выбежал из-за дома. На нём была рубашка с воротником и большой рюкзак. Он что-то говорил, показывал на улицу, потом на часы Розы. Я поняла, что опоздал, но не поняла куда.
Я сняла фотоаппарат с руки и показала ему фотографию ящерицы. Он улыбнулся. Потом ту, где мы с Полиной смеялись. Он показал на себя: это снял он.
Я кивнула.
Мне хотелось сказать, что я сохраню обе фотографии, но я не знала как. Я просто ещё раз кивнула, крепче. Лука сделал то же самое.
В машине я вспомнила, что у нас нет ни одной фотографии его самого.
— Можно вернуться? — спросила я.
— Нельзя, — сказал папа. — Опоздаем.
Я прижала фотоаппарат к животу. Мама предложила попросить Розу прислать нам снимок. Это было можно. Но мне хотелось самой.
До первого самолёта мы добирались долго. Потом летели. Потом снова ждали в огромном аэропорту, где за окнами было темно, а внутри всё равно утро. Я заснула на двух стульях. Когда проснулась, мама держала у меня перед лицом стакан с соком.
Я выпила и попросила ещё.
Полина сказала, что я потом буду каждые пять минут бегать в туалет. Я показала ей язык. Мама не заметила, потому что искала паспорта. Папа сказал, что уже почти дома.
Он часто говорил «почти». До нашего дома оставался целый самолёт.
Часть 6
В следующем самолёте мы сидели в четвёртом ряду. Полина у окна, я посередине, мама с краю. Папа через проход. Его место мне нравилось больше: оттуда можно было вставать, никого не поднимая. Папа предложил поменяться. Я посмотрела на двух незнакомых людей рядом с ним и отказалась.
У входа стояла стюардесса с короткими волосами. Она каждому говорила что-то хорошее. Мне сказала про фотоаппарат. Я прижала его к себе, и она убрала руку, хотя, может быть, вовсе не собиралась трогать.
Дверь в кабину была открыта. Там сидели двое в белых рубашках с полосками на плечах. Один обернулся и помахал мне. Я не помахала: обе руки у меня были заняты фотоаппаратом.
В первом ряду сидел ещё один, в такой же рубашке и с такими же полосками. Он смотрел в планшет. Я спросила маму, почему он здесь, если должен вести самолёт.
— Он сейчас пассажир.
Это было странно. Когда мама шла к нам на школьный концерт, она всё равно оставалась учительницей и видела, если кто-нибудь неправильно держит руки.
Возле прохода через ряд от нас мужчина снимал кроссовки. Он засунул их под кресло и остался в серых носках. На одном, возле большого пальца, была тонкая протёртая полоска. Я тоже захотела снять свои, но мама сказала, что скоро взлёт.
Полина надела наушники. Папа расстегнул воротник и закрыл глаза. Мама положила паспорта в сумку, сумку под ноги, проверила мой ремень и тоже закрыла глаза. Все умели спать сидя, кроме меня.
Я смотрела, как стюардесса пристёгивает ремень у себя на животе, хотя кресла возле неё не было. Потом она сняла его и показала ещё что-то. Я уже видела это на других самолётах, но всё равно смотрела. Мне нравилось, что она точно знает, что делать дальше.
Когда мы поднялись, за окном ничего не осталось, кроме светлого. Полина опустила шторку. Я сказала, что хотела смотреть.
— Там облако.
— Я хочу на облако.
Она подняла шторку наполовину.
Потом принесли еду. У меня не получилось открыть коробочку с маслом. Папа взял её через проход, подцепил фольгу ногтем и вернул. Мама спала. Он наклонился к ней, спросил, будет ли она есть. Она покачала головой, не открывая глаз.
Я съела хлеб, кусочек омлета и половину того, что на маленькой тарелке выглядело как картошка. Это оказался фрукт. Полина сказала, что надо было сначала спросить. Я не стала отвечать: рот был полон.
В туалет мне уже хотелось. Но перед нами стояла тележка, и я решила подождать, пока её уберут.
Тележку убрали. Мама спала, прижавшись щекой к свёрнутому платку. Я подумала, что подожду ещё немного.
Потом ремень начал давить мне на живот. Я оттянула его двумя пальцами.
— Мам.
Она сразу открыла глаза.
— Что?
Я наклонилась к её уху.
— В туалет.
— Сейчас?
Я кивнула.
Она посмотрела наверх, расстегнула ремень и встала. Я перелезла через её кресло. Полина подтянула ноги, хотя я уже вышла, и снова закрыла глаза.
Впереди стюардесса складывала стаканчики. Мама что-то спросила, та показала на дверь сбоку, у самой кабины. Перед дверью было так мало места, что я задела плечом стену.
— Сама? — спросила мама.
Я кивнула, но она всё-таки заглянула вместе со мной. Показала, куда двигать маленькую ручку замка. Когда я передвинула, в окошечке вместо зелёного появилось красное.
— Видишь? Занято. А обратно — свободно.
Она проверила, дотягиваюсь ли я до крана.
— Я за дверью.
— Не уходи.
— Не уйду.
Дверь сложилась и закрылась. Я ещё раз передвинула ручку туда и обратно, а потом оставила красное.
Внутри пахло мылом и ещё чем-то резким. Раковина была крошечная. На стене нарисовали ребёнка в пелёнке. Я рассматривала его и думала, что он на меня совсем не похож, хотя Полина, наверное, сказала бы, что похож.
Снаружи было слышно маму. Она кашлянула. Потом кто-то проехал чем-то по полу. Мама отступила, каблук тихо стукнул.
Я закончила, натянула джинсы. Кнопка на поясе не застёгивалась. Я попробовала ещё раз и решила, что попрошу маму.
Смывать мне не хотелось. В самолёте это было так громко, будто внизу открывали дыру. Я знала, что никакой дыры нет. Но всё равно сначала опустила крышку, встала подальше и только потом нажала.
Когда стало тихо, я услышала удар.
Мне показалось, кто-то уронил поднос.
Потом ещё один. Этот был глуше.
— Мам?
Она не ответила.
Я нажала на кран. Вода побежала совсем тонко. Нужно было держать кнопку, иначе она останавливалась. Я намылила одну ладонь, потом другую и не знала, как теперь нажать, чтобы не намылить весь кран.
За дверью мама сказала:
— Послушайте.
Она говорила не со мной.
Я услышала мужской голос. Слов не разобрала.
— Нет, подойдите. Пожалуйста.
Мама так просила, когда ей обещали что-нибудь привезти, а потом не привозили. Я быстро смыла мыло с одной руки и вытерла обе бумажкой. Передвинула ручку на зелёное. Дверь поддалась не сразу, пришлось надавить плечом.
В щель была видна мама. Она держала за запястье того, из первого ряда. Он стоял боком, в другой руке у него был планшет. Мама потянула его так сильно, что он сделал шаг.
Я никогда не видела, чтобы она хватала чужого человека.
— Мам, застегни.
Она не повернулась.
Мужчина убрал планшет под мышку. Они отошли вперёд, и из щели я перестала их видеть. Щёлкнула другая дверь, не моя. Кто-то сказал громко одно слово. Я не поняла какое.
Потом закричала мама.
Сначала я даже не узнала её голос. Я знала, как она кричит, когда сердится на Полину или когда у неё падает чашка. Сейчас было совсем по-другому.
Я отпустила дверь. Она прикрылась, и я осталась внутри.
Раковина толкнула меня в бок.
Я ударилась плечом о стену. Сверху вылетела бумажка и повисла у моего лица. Я хотела сесть на закрытую крышку, но ноги оказались не там, где я думала. Коленка стукнулась обо что-то твёрдое.
Дверь распахнулась.
Папа схватил меня поперёк живота. Я закричала, что он делает больно. Он прижал меня к себе ещё сильнее и вытащил наружу. Моя нога задела край двери.
Снаружи все говорили сразу.
Дверь в кабину была открыта. В проёме, спиной к нам, стоял тот, из первого ряда, и держался за ручку. Он не двигался, и из-за него ничего не было видно.
Папа сделал шаг и упал на колено. Я увидела маму совсем близко. Она сидела на полу, держась за какую-то металлическую ручку. Папа посмотрел на неё. Мама посмотрела на папу.
Они ничего не сказали.
Я хотела, чтобы мама взяла меня. Папа повернул меня к ней, и она обхватила меня руками. Потом папа встал. Я вцепилась в его рукав, но рукав выскользнул.
Он ушёл туда, откуда кричали.
Часть 7
Мама пыталась подняться со мной на руках. У неё не получалось. Я была уже тяжёлая, а пол наклонялся, и мама всё время оказывалась ниже, чем собиралась.
Я увидела серые носки. Мужчина без кроссовок пробирался мимо нас, держась за спинки кресел. Он наклонился и подтянул маму за локоть. Потом отпустил и пошёл дальше. Подошва одного носка была вся чёрная.
Мама потащила меня к нашему ряду. Я пыталась идти, но колени подгибались. Полина уже стояла на коленях на своём кресле. Наушник висел у неё на проводе, другой оставался в ухе.
— Сюда! — крикнула она.
Мама толкнула меня в среднее кресло. Полина схватила за футболку и посадила. Я стала вылезать обратно.
— Сиди!
— Папа!
— Сиди, я сказала!
Она искала концы моего ремня. Сунула руку под меня, больно дёрнула и вытащила один. Мама помогла защёлкнуть пряжку.
Тут кресло вдруг прижало меня снизу. Голова не хотела поворачиваться. Я открыла рот, но вдох получился короткий, чужой. Мама лежала щекой у моего плеча. Я видела её ухо, выбившиеся волосы и маленький коричневый след от краски на коже. Она красила волосы перед поездкой и сердилась, что я вхожу без стука.
Полина сказала мне в самое ухо:
— Сонь. Сонь. Сонь.
Я не могла ответить. Она продолжала звать.
Потом отпустило. Полина схватила меня за руку. Мама подняла голову, попыталась встать, но её качнуло и она села обратно.
Впереди мелькали люди. Кто-то стоял спиной, кто-то наклонялся. Я искала папину рубашку. Она была синяя, с белыми пуговицами. Таких рубашек больше ни у кого не было.
На полу лежал ботинок. Чёрный, блестящий, носом к нам. Вокруг него переступали и никто не поднимал.
Я сказала маме про ботинок. Она посмотрела туда, но, кажется, его не увидела.
— Мам, где папа?
Она не ответила.
— Мам.
— Я вижу его.
Я потянула шею. Она прижала ладонь к моей груди.
— Сиди.
— А я не вижу.
Мама держала ладонь так крепко, что я слышала, как под ней бьётся моё сердце. Или её. Я не могла понять.
Впереди кто-то выкрикнул папино имя. Потом ещё что-то. Показался кусок синего рукава, и я сразу встала бы, если бы не ремень.
— Пап!
Он не обернулся.
Я закричала громче. Полина зажала мне рот ладонью. Я укусила её, не очень сильно. Она убрала руку, но не пожаловалась.
Из-за спин людей появились две ноги в тёмных брюках. Пятки скользили по полу. Мужчину тащили назад. Я увидела белую рубашку с полосками на плечах, согнутую шею. Его лица было не видно. Он дёрнул рукой, но папа держал её обеими руками и не отпускал. Мужчина в серых носках обматывал ему запястье белым проводом от наушников.
— Смотри сюда, — сказала мама.
Я продолжала смотреть вперёд.
Она повернула мою голову обеими руками. Я увидела её лицо. У неё дёргался подбородок. Я заплакала, потому что она смотрела прямо на меня, а всё равно была какая-то не моя.
— Мамочка.
— Я здесь.
Она вытерла мне нос своей ладонью.
Сзади женщина кричала одно и то же. Слов я не понимала. Ей отвечал ребёнок, тоже громко. В проход упала бутылка. Она покатилась вперёд, остановилась, потом поехала обратно. Я следила за ней. Когда бутылка стукнулась о ножку нашего кресла, мне захотелось её поймать. Только бы она перестала кататься.
Стюардесса с короткими волосами шла по проходу, держась сразу за обе стороны. На блузке у неё было мокрое пятно. Она говорила всем садиться. Мужчина за папиным креслом пытался что-то спросить. Она повторила, чтобы он сел, и пошла дальше.
Мама начала расстёгивать свой ремень. Стюардесса положила руку на пряжку.
— Там мой муж, — сказала мама.
Стюардесса ответила очень быстро. Я не поняла. Мама убрала руку и села.
Женщина в серой кофте вышла из второго ряда. Я видела её раньше: она ела булочку вилкой. Теперь она показывала что-то мужчине, стоявшему впереди. Он мотал головой и закрывал проход локтем. Женщина сказала ему несколько слов, потом ещё раз — громче. Стюардесса подошла к ним, посмотрела на карточку у женщины в руке и отодвинула мужчину.
Женщина прошла вперёд. Серая кофта зацепилась за подлокотник. Она освободила её одним движением, не оборачиваясь.
Самолёт опять вздрогнул, но слабее. Мама схватила меня за плечо, а Полину за колено. Полина всё ещё держала мою руку. У неё были холодные пальцы.
Из потолка раздался голос.
Он что-то сказал, прервался. Слышно было, как человек дышит. Потом он начал снова.
Полина вытащила из уха второй наушник.
— Что? — спросила я.
— Тихо.
Голос попросил всех оставаться на местах. Я поняла только эту часть. Мама наклонилась вперёд, словно так можно было лучше расслышать. Голос назвал какое-то место. Мама посмотрела на Полину.
— Это где? — спросила Полина.
Мама не ответила.
Я хотела спросить, далеко ли оттуда до бабушки. Вместо этого сказала:
— Я руки не вымыла.
Мама взяла мои руки и стала тереть их своими. Потом перестала и прижала обе к своей щеке.
Часть 8
Женщина с косой прошла мимо нас, прижимая к груди раскрытую сумку. Из неё торчала щётка для волос. Женщина хотела убрать её, промахнулась, и щётка упала. Поднимать она не стала.
Впереди её спросили о чём-то. Она кивнула, опустилась на колени и исчезла за спинкой первого ряда.
Мама вытянула шею. Я попробовала посмотреть под её локтем.
На полу лежал ещё один мужчина в белой рубашке. У него была голая ступня. Наверное, тот ботинок был его. Я увидела тёмные волосы и кусок лица. Мне показалось, это тот, который помахал мне из кабины. Потом женщина с косой наклонилась и всё закрыла. Стюардесса подала ей что-то белое.
— Он упал? — спросила я.
Мама кивнула. Потом покачала головой.
— Сиди, пожалуйста.
Белое у женщины в руках быстро потемнело. Она попросила ещё. Ей дали. Потом ещё.
Я вспомнила, как у меня в школе пошла кровь из носа. Учительница принесла целую пачку салфеток. Я испугалась, что кровь не закончится. Но тогда никто не смотрел на учительницу так, как стюардесса сейчас смотрела на эту женщину.
Мужчина через проход сказал другому:
— Нож был. Я видел.
Тот ответил ему резко. Первый замолчал.
Я подтянула ноги на кресло. Мама заставила опустить. Ремень снова давил мне на живот. Я хотела ослабить его, но не решилась.
Перед нами стояла девочка постарше меня. Она высунулась в проход и звала папу. Стюардесса дошла до неё, присела и сказала что-то. Девочка заплакала. Стюардесса обняла её одной рукой, другой держась за кресло. Потом появился мужчина в серых носках. Он наклонился к девочке. Она схватила его за шею.
— Пап, — сказала я совсем тихо.
Мама услышала.
— Он сейчас придёт.
Я разозлилась на слово «сейчас». Папа мог сказать «сейчас», а потом я успевала поужинать и почистить зубы.
Я смотрела в проход и ждала синюю рубашку.
Папа пришёл, когда Полина уже перестала держать меня за руку. Пальцы у меня затекли, и я вынимала их по одному. Он остановился возле нашего ряда и сел на корточки.
На щеке у него была полоска, как от красной ручки. Рукав расстегнулся и свисал на кисть. На нём тоже было красное, но не полоской.
Мама схватила папину руку и стала поворачивать. Он что-то говорил ей очень тихо. Я слышала только «не моё».
Полина наклонилась через меня и дотронулась до папиной головы. Просто положила ладонь ему на волосы. Он поднял глаза.
Я стала колотить его по плечу. Сначала один раз, потом ещё. Он не убрался.
— Ты ушёл!
— Сонь.
— Ты ушёл!
Мама поймала мой кулак. Я вырвала его и ударила папу опять. Он взял меня за запястье, поднёс мою руку к губам и держал.
— Не уходи, — сказала я.
Он кивнул.
— Ты сядь.
Он сел на своё место через проход. Я всё равно видела только его бок. Мне хотелось, чтобы он сидел передо мной, на полу, и никуда не смотрел.
Мама спросила папу о чём-то одними губами. Он пожал плечами. Я следила за ними, но не могла разобрать.
Из потолка снова заговорили. На этот раз говорил другой человек, женщина. Я сразу посмотрела вперёд. Серой кофты в салоне не было.
Мама слушала, закрыв глаза. Папа выпрямился.
— Что она сказала?
— Будем садиться, — ответил он.
— Дома?
— В другом месте.
— Зачем?
Папа посмотрел вперёд.
— Здесь ближе.
Полина подняла шторку. За окном была жёлтая земля. Я не знала, что земля может быть совсем без домов и деревьев. Только полосы разного цвета, как на старой доске, которую плохо вымыли.
Я спросила, есть ли там аэропорт.
— Есть, — сказал папа.
— Ты видел?
Он наклонился к окну через весь проход, но так далеко увидеть не мог.
Стюардесса велела убрать всё со столиков. На моём осталась крышечка от масла. Я протянула её маме. Мама сжала её в кулаке и так и держала.
Папа показал мне, как надо наклониться. Я попробовала. Ремень впился в живот, коленка болела. Мама сказала, что можно положить на неё ладони. Я положила. В щели между креслами был виден маленький кусочек окна. Земля поднималась к нему всё выше.
Полина тоже наклонилась. Я слышала, как она шепчет. Она повторяла одни и те же слова, которых я раньше от неё не слышала.
Мне захотелось спросить, что это. Я повернула голову, но мама сразу сказала:
— Так держи. Не поднимай.
Я смотрела на свои шнурки. На правом был узел, который я сама завязала перед отъездом. Лука тогда ещё не пришёл, и я нарочно долго сидела на синей ступеньке.
Что-то сильно ударило под нами. Полина вскрикнула. Потом ещё удар, слабее, и долгое шуршание. Меня тянуло вперёд. Мамины пальцы лежали у меня на затылке.
Шуршание стало медленнее.
Кто-то хлопнул. Потом ещё кто-то. Я подняла голову. Мама не остановила.
Люди аплодировали. Мужчина сзади смеялся так громко, что я обернулась, но он плакал. Полина прижалась лицом к окну. Папа закрыл глаза и положил обе руки на спинку переднего кресла.
Впереди начали петь.
Сначала один голос, потом несколько. Мелодия повторялась, к ней можно было присоединиться с любого места. Я не знала слов. Папа знал, но у него выходило только бормотать. Мама не пела.
Женщина с косой всё ещё сидела на полу. Я видела её спину между креслами. Пока все хлопали, она повернулась и что-то крикнула стюардессе. Та перестала хлопать и побежала вперёд.
Я опустила руки на колени. Я тоже начала было хлопать, совсем немного.
За окном проехала красная машина с мигалками. Потом белая. Потом ещё одна красная. Они остановились возле нас.
— Мы уже приехали? — спросила я.
Мама кивнула.
— Тогда можно расстегнуть?
— Пока нельзя.
Я оставила ладонь на пряжке.
Часть 9
Мы сидели долго. Я не знала сколько, потому что часы были у папы, а просить его повернуть руку не хотелось. Он держал маму за пальцы через проход. Иногда они отпускали друг друга, чтобы пропустить человека, и потом опять соединялись.
В самолёт вошли люди в одинаковой одежде. Они говорили быстро и носили большие сумки. Женщина с косой поднялась с пола, и я увидела, что её колени мокрые. Она отошла к стенке. Один из пришедших показал ей свои руки, она сняла перчатки и бросила в раскрытый пакет.
Потом вперёд протолкнули узкую каталку. Мама заслонила меня плечом. Я уже не пыталась выглядывать. Мне хотелось, чтобы, когда она отодвинется, там был просто проход и ничего больше.
Мужчина в серых носках вернулся на своё место. Дочка вцепилась в его рубашку. Он хотел наклониться за кроссовками, но она не отпускала. Тогда он так и остался сидеть, босой, с её головой под подбородком.
Когда нам разрешили вставать, мама долго не могла подняться. Папа взял её под локоть. Она сказала, что сама. Потом всё-таки позволила помочь.
Полина заметила, что у меня расстёгнуты джинсы.
— Стой.
Она потянула края пояса, совместила кнопку и нажала. Щёлкнуло. Я даже не поблагодарила. Только дёрнула футболку вниз.
Фотоаппарат всё это время лежал в моём маленьком рюкзаке под креслом. Я потянулась за ним, но стюардесса сказала оставить вещи. Мама уже держала меня за руку.
— Там фотоаппарат.
— Потом заберут.
— Кто?
Мама повела меня вперёд.
Возле выхода на полу были бумажки, смятая ткань и раскрытая упаковка. Стюардесса стояла так, чтобы все обходили это место. Я смотрела на её туфли. На одной не было маленькой пряжки.
Снаружи оказалось очень жарко.
Я спускалась по лестнице и цеплялась за папу. Поручень нагрелся, держаться за него было неприятно. Внизу стоял автобус с открытыми дверями. Люди шли к нему, оглядываясь на самолёт.
Папа тоже оглянулся. Я потянула его за руку.
В автобусе нас всех прижало друг к другу. Я стояла между мамой и Полиной. Через стекло были видны большие колёса самолёта. Раньше я не знала, что они такие большие. Рядом с одним лежал оранжевый брусок.
Автобус тронулся, и я присела от страха. Мама сразу обняла меня за плечи.
— Это автобус.
Я знала. Всё равно хотелось сесть на пол.
Нас привезли в зал с высокими окнами. За окнами была та же жёлтая земля. В зале работал кондиционер, и мокрая футболка сразу стала холодной. Мама потёрла мне спину ладонью.
Папа отошёл к столу. Мы сели. У стены стояли коробки с водой. Молодая женщина раздавала бутылки и спрашивала что-то у каждого. На ней была светлая рубашка.
Когда она подошла к нам, я спрятала руки под бёдра.
Мама взяла воду за меня.
Мне хотелось пить. Во рту было сухо, губа лопнула. Я облизала её, стало больно. Мама отвинтила крышку и поднесла бутылку.
Я отвернулась.
— Сонь, глоток.
— Не хочу.
Полина взяла бутылку и выпила почти половину. Потом передала мне. Я смотрела на воду. В ней плавал маленький пузырёк воздуха. Он цеплялся за стенку и не поднимался.
Я поставила бутылку на пол.
Папа вернулся с человеком, у которого на шее висела карточка. Человек присел передо мной и спросил, как меня зовут. Мама повторила вопрос. Я сказала.
Он спросил, сколько мне лет. Это я уже поняла сама и показала на пальцах.
Потом он смотрел мою коленку. Крови на ней не было, только красное пятно. Он осторожно надавил рядом. Я сказала «ай», хотя было не очень больно.
Человек спросил ещё что-то. Мама ответила. Он положил на соседний стул свёрнутое одеяло и ушёл. Мама развернула его и укрыла нас с Полиной сразу обеих.
Под одеялом было приятно сидеть. Полина не отодвигалась. Я чувствовала её плечо.
Папа ходил по залу с телефоном. Всякий раз, когда он заходил за колонну, я выпрямлялась. Мама говорила, что он здесь. Я ждала, когда появится.
Мужчина в серых носках сидел напротив. Кроссовки ему всё-таки принесли. Он держал один в руке и смотрел внутрь, будто там что-то потерял. Рядом его дочка ела печенье. У неё были две косички. Одна расплелась до самого уха.
Женщина с косой, та, что сидела на полу возле того дяди, подошла к коробке с водой. Ей протянули бутылку. Она взяла, попробовала открыть и не смогла. Человек рядом отвинтил крышку за неё. Она пила, придерживая бутылку обеими руками.
В самолёте её руки делали всё очень быстро.
Мама тоже стала кому-то звонить. Сначала она говорила спокойно. Потом повторяла: «Мам. Мам, послушай». Потом заплакала. Я знала, что она разговаривает с бабушкой.
Мне стало нужно в туалет.
Сначала чуть-чуть. Я подумала, что это пройдёт. Скрестила ноги под одеялом. Мама убрала телефон и обняла меня. Я сидела очень прямо.
Полина спросила, чего я дёргаюсь.
Я сказала, что замёрзла.
Прошло ещё сколько-то времени. Принесли коробки с едой. Папа поставил одну мне на колени. Внутри был рис и что-то красное. Я закрыла крышку.
— Ты же голодная, — сказал он.
Я мотнула головой.
Он посмотрел на маму. Они теперь всё время смотрели друг на друга.
Я уже не могла сидеть спокойно. Подвинулась на самый край стула. Полина потянула одеяло, и оно сползло у меня с плеч.
— Мам, — сказала я.
Она сразу наклонилась.
Я притянула её за шею и прошептала в ухо.
— Конечно. Пойдём.
Она встала и протянула руку.
Я посмотрела на папу.
— Ты тоже.
Он поднялся.
Полина начала вставать за ним. Я схватила и её. Она посмотрела на меня и ничего не сказала.
Мы пошли все вместе. Папа и Полина остались в коридоре, мама вошла со мной. Дверей там было много, белых, с одинаковыми ручками. Мама выбрала самую дальнюю, проверила и отступила.
— Я здесь.
Я держала её за рукав.
Она посмотрела на мою руку, потом вошла в кабинку и закрыла дверь за нами обеими.
Часть 10
Потом нас отвезли в гостиницу. Я не заметила, какая она снаружи. В комнате было две кровати, маленький стол и стул, на котором папа сразу развесил рубашку.
Мама смотрела на неё. Папа снял рубашку со стула и убрал в пакет.
Я сидела на кровати в кроссовках. Никто не говорил, что так нельзя.
Нам принесли вещи в прозрачных пакетах. Зубные щётки, расчёски и большие белые футболки. Папа одну надел. Она ему была коротка, а мне такая же — до колен.
Я спросила, где наш чемодан. Папа сказал, что узнаёт.
— А рюкзак?
— И рюкзак.
Полина долго мыла руки. Я слышала воду из ванной. Мама постучала и спросила, всё ли в порядке. Полина ответила, что да. Вода продолжала шуметь.
Мама открыла дверь. Они о чём-то говорили, но тихо, и я не расслышала. Потом вышли вдвоём. У Полины руки были красные.
Мы ели суп из глубоких чашек. Мама дула на мою ложку, хотя суп уже остыл. Папе всё время звонили. Он брал телефон, выходил в коридор, возвращался. Мне это не нравилось.
— Можно говорить здесь? — спросила я.
Он посмотрел на телефон и убрал его в карман.
Ночью кровати сдвинули. Между матрасами осталась щель. Сначала я легла возле мамы, потом перелезла к папе, потом обратно. Полина сказала, что если я ещё раз наступлю ей на волосы, она меня убьёт.
Мама резко произнесла её имя.
— Да я просто сказала, — ответила Полина.
Больше она ничего не говорила.
Я лежала лицом к маме. В свете из коридора было видно, что у неё открыты глаза. Я тоже не закрывала. Один раз всё-таки заснула и проснулась от того, что кровать падает. Я вцепилась в мамину футболку. Кровать стояла на месте. Мама уже держала меня.
Утром папа сказал, что за нами приедут после обеда.
— Куда? — спросила я.
Он не сразу ответил.
— В аэропорт.
Я села на пол между кроватью и стеной.
Мама присела рядом. Сказала, что мы полетим домой. Я мотала головой, пока она говорила. Она замолчала. Я всё равно продолжала.
Полина подошла и поставила передо мной мои кроссовки. Я отодвинула их ногой.
Папа сказал:
— Сонь, мы здесь не можем...
Мама подняла на него глаза. Он не договорил.
Они отошли к окну. Я слышала слово «сегодня», потом «завтра». Папа кому-то позвонил. Мама сидела возле окна и держала ладони между коленями. Я ждала, что они наконец скажут: хорошо, не полетим.
Они не сказали.
После обеда мы снова ехали в автобусе. Полина сидела рядом. В руках у неё был пакет с нашими щётками и футболками. Мама и папа сидели впереди, прямо перед нами. Я просунула руку между спинками и держалась за край маминого рукава.
В аэропорту мы долго ждали. Я видела некоторых людей из другого самолёта. Мужчина в серых носках был уже в кроссовках. Его дочка спала у него на коленях. Женщины с косой не было.
Стюардесса с короткими волосами прошла по залу с маленьким чемоданом. На ней была другая блузка. Она увидела маму, подошла, и они обнялись. Не так, как обнимались мамины подруги при встрече. Очень крепко и молча.
Я держала маму за футболку. Стюардесса наклонилась ко мне. У неё на шее висела цепочка, на цепочке — крошечный самолёт.
— А тот дядя? — спросила я.
Она посмотрела на маму. Мама повторила мой вопрос иначе.
Стюардесса сказала несколько слов. Мама выдохнула.
— Он в больнице, — сказала она мне.
— А ботинок ему отдали?
Мама провела рукой по моим волосам.
Стюардесса ушла. Я смотрела ей вслед. На чемодане у неё болталась синяя ленточка. Она задела чужую сумку, остановилась, извинилась и поправила. Потом пошла дальше.
Когда начали пускать в самолёт, я не встала.
Мама сидела рядом. Папа стоял перед нами с паспортами. Люди проходили мимо, прикладывали бумажки к стеклянной дощечке, и она пищала. Я смотрела на их ноги. На колёсики чемоданов. На шнур, которым была огорожена очередь.
Полина села на корточки и завязала мне кроссовок. Он уже был завязан. Она затянула бантик сильнее и сделала второй узел.
— Я сяду с тобой, — сказала она.
— Ты и тогда сидела.
Она не ответила.
Папа отошёл к женщине за столом. Они поговорили. Он вернулся. Почти все уже прошли.
— Нам пора, — сказала мама.
Она протянула руку. Я смотрела на неё. На безымянном пальце у неё был светлый след: кольцо осталось в гостиничном пакете, потому что палец распух.
Я взялась за её руку и встала.
Дальше помню кусками. Длинный коридор. Человек в ярком жилете за стеклом. Другой запах у входа. Папа, складывающий пакет под кресло. Полина, которая просит у стюардессы ещё воды.
Когда загудело, я закрыла глаза. Когда стало громче, зажала уши. Полина положила свою ладонь поверх моей. Мне это мешало, но я не убрала.
Я не смотрела в окно. Полина держала шторку открытой. Иногда я чувствовала свет даже сквозь веки.
Папа говорил что-то смешное про завтрак. Никто не засмеялся. Потом я спросила, сколько ещё. Он посмотрел на часы и ответил. Я подождала, спросила опять. Времени почти не убавилось.
Перед посадкой мама отвела мою ладонь от лица. На щеке остались следы от ногтей.
— Соня. Посмотри.
За Полининым плечом были дома. Много маленьких домов, потом большие дороги. Я не знала, наши ли они. Они могли быть любыми.
Когда самолёт остановился, никто не запел. Я повернулась к маме. Она расстегнула свой ремень и мой.
— Теперь можно, — сказала она.
Часть 11
Бабушка приехала к нам раньше, чем мы вернулись. Она сварила суп и ждала в коридоре. Я ещё не успела снять обувь, а она уже обнимала меня. От неё пахло луком и знакомым кремом для рук.
Потом она обняла Полину, маму и папу. Папу держала особенно долго. Я стояла в одном кроссовке и ждала, когда он освободится, чтобы развязать второй. Полина затянула его так, что у меня не получалось.
В квартире всё было как прежде. На пианино лежала мамина тетрадь. В моей комнате на столе стоял стакан с карандашами. Один карандаш упал, пока нас не было. Я подняла его и зачем-то положила обратно на пол.
Бабушка ходила за мной из комнаты в комнату.
— Ты кушать будешь?
— Потом.
— Водички?
Я покачала головой.
— А что хочешь?
Я не знала.
Папа сел на пол в прихожей и развязал мой шнурок. Пока он возился, бабушка спросила, как всё началось.
Мама стала рассказывать. Про то, что мы возвращались, что она заснула, что я её разбудила. Я села на банкетку и ждала, когда она скажет про туалет.
Она сказала.
Бабушка ахнула и приложила ладонь к груди.
Я ушла в свою комнату.
Потом приехала мамина подруга. Потом кто-то позвонил по видео. Потом папин брат. Всякий раз начиналось сначала. Я уже знала, в каком месте мама замолчит, когда папа её перебьёт, когда они начнут говорить одновременно.
Тот, из первого ряда, у них всегда «сидел в своём планшете». Дверь в кабину «даже не была заперта, представляешь». Мама доходила до того, как второй пилот бил капитана, и замолкала. Тогда папа говорил: «Ножом». А про женщину в серой кофте они рассказывали вдвоём, перебивая друг друга: она тоже была лётчица, летела пассажиркой, и это она нас посадила.
— И если бы Соня не...
— Не надо, — сказала я однажды из коридора.
Мама обернулась.
— Чего не надо?
— Про меня.
Она посмотрела на телефон в своей руке.
— Хорошо.
Я осталась стоять. Мама попрощалась и выключила.
Как-то вечером папа сидел на кухне и смотрел что-то в телефоне. Я подошла сзади. На экране был тот дядя. Он лежал в кровати, голова и рука у него были забинтованы. Он говорил не по-нашему, медленно, и один раз улыбнулся.
— Это кто? — спросила я, хотя знала.
— Капитан, — сказал папа.
Я посмотрела, где у него ноги. Ноги были под одеялом.
Папа досмотрел до конца и включил ещё раз.
Через несколько дней мне стало можно идти в школу. Так сказала мама. Я спросила, а раньше было нельзя? Она ответила, что мы все очень устали.
В классе Лика подбежала ко мне и спросила:
— Вы правда падали?
Я посмотрела на неё. Она ждала.
— Я тебе потом расскажу, — сказала я.
Она кивнула и стала показывать пенал. У него сверху был маленький замок с цифрами. Я покрутила колёсики. Лика сказала, что пароль секретный, но мне она потом скажет.
На уроке надо было нарисовать что-нибудь с каникул. Я нарисовала горшок, кошку и четырёх котят. Сколько их было на самом деле, я не помнила. Чёрному сделала белый хвост. Учительница остановилась возле меня и долго смотрела.
— Это у вас дома?
— За кухней.
Она подождала. Я раскрашивала горшок.
— Там, где мы жили, — добавила я.
Учительница кивнула и пошла дальше.
В тот день мама пришла за мной раньше звонка. Я увидела её из окна. Она стояла возле ворот и смотрела в телефон. Все остальные родители пришли потом.
Однажды папа уронил противень. Я сидела на кухне и ела яблоко. Яблоко оказалось на полу, а я — возле двери. Я не помнила, как встала.
Папа держал противень и смотрел на меня. Потом положил его на стол, поднял яблоко и пошёл мыть. Вода шумела очень долго. Когда он вернулся, я уже сидела на стуле. Он разрезал яблоко и положил передо мной кусочки.
Мама снова начала давать уроки. Маленький мальчик опять играл свою песню и опять ошибался на том же месте. Я слушала из комнаты. Один раз мне очень захотелось крикнуть правильную ноту. Я не крикнула, потому что мама просила. Но захотелось, и от этого мне почему-то стало весело.
Полина закрывала дверь в свою комнату. Я стояла снаружи и спрашивала, что она делает. Иногда она впускала. Иногда говорила, что ничего.
— Если ничего, почему нельзя?
— Потому что я хочу одна.
Я садилась на пол в коридоре. Через какое-то время она открывала дверь и едва меня не задевала.
— Ну что ты здесь сидишь?
— Просто.
Она вздыхала и шла на кухню. Я шла за ней.
Один раз папа разговаривал с братом. Я собирала на ковре конструктор и слышала всё.
— Я побежал обратно, — сказал папа.
— Ты не бежал, — сказала я.
Он посмотрел на меня.
— Ты на коленях был.
Папин брат замолчал.
— Сначала да, — сказал папа.
— Ты упал.
— Упал.
Я хотела ещё что-то сказать, но не знала что. Папа продолжал смотреть на меня. Потом спросил у брата, может ли перезвонить, и положил телефон.
Он сел рядом на ковёр. Я строила гараж, но машинка в него не помещалась. Нужно было разобрать стену. Я стала снимать детали по одной.
— Ты тогда с мамой переглянулся, — сказала я.
Папа кивнул.
— Вы чего?
Он потёр ладонью щёку. Красной полоски уже почти не было.
— Я отдавал тебя маме.
— Я же большая.
— Знаю.
Я сняла ещё одну деталь. Теперь машинка проходила, но крыша проваливалась. Папа протянул мне длинную пластинку. Я не взяла.
— А зачем ты ушёл?
— Там нужна была помощь.
— А нам?
Он опустил пластинку на ковёр. Я ждала. Мне хотелось, чтобы он объяснил так, чтобы мне больше не было на него сердито. Папа молчал.
Я взяла пластинку и накрыла ею гараж.
— Я тебя звала.
— Я не слышал, Сонь.
Я поставила машинку внутрь, потом вытащила. Папа сидел рядом. Через какое-то время я передвинулась к нему и упёрлась коленом в его ногу.
Он не стал меня обнимать. Мы ещё посидели так, пока мама не позвала есть.
Часть 12
Рюкзак привезли в пятницу.
Он лежал в коробке вместе с папиной курткой и Полининым чехлом от наушников. Мама расписалась у двери. Я сразу потащила коробку к себе.
В рюкзаке были фотоаппарат, кофта и недоеденное печенье. Печенье раскрошилось. На фотоаппарате остались жирные отпечатки моих пальцев. Я протёрла экран рукавом и нажала кнопку.
Он не включился.
Я нажала ещё раз. Потом сильнее.
Папа сказал, что надо зарядить. Я стояла возле него, пока он искал провод. Он находил похожие, примерял, откладывал. Я переступала с ноги на ногу. Наконец лампочка на фотоаппарате загорелась.
Через час я пришла проверить. Папа разрешил включить.
На экране была ящерица под стулом.
Я пролистала назад. Папины ноги. Море. Чёрные мокрые камни. Полина с кепкой на лице. Роза держит кофейник, но головы почти не видно. Я на фоне синей лестницы. Лестница опять голубая.
Я позвала Полину.
Она села на край кровати и взяла фотоаппарат. Посмотрела несколько снимков, вернулась к тому, где мы с ней смеёмся.
— Пришли мне этот.
— Я не умею.
— Папа пришлёт.
Я села рядом. Полина нажимала кнопки. Когда появился маяк, она остановилась.
На правильной фотографии мы стояли ровно. Папа положил руку маме на плечо, мама держала меня, Полина смотрела в сторону. На первой я споткнулась, и мама ловила меня за футболку.
— Ты на этой похожа на жука, — сказала Полина.
— Сама ты жук.
Она подвинула ко мне экран. Мои ноги действительно торчали смешно. Мы посмотрели ещё немного, и я засмеялась. Полина тоже. Потом она стала листать дальше.
Котёнок получился совсем плохо. Мы увеличивали снимок, но лучше он не становился. Полина сказала, что если я не буду всем объяснять, никто не поймёт, что это котёнок.
— А я буду объяснять.
— Ну и объясняй.
Я пошла к маме спросить про Луку. Она сначала не поняла, про какого. Мне стало обидно.
— Из дома. Розиного.
— Конечно. Прости, я задумалась.
Она нашла в телефоне переписку и стала писать. Я стояла рядом и смотрела, как появляются незнакомые слова. Мама спросила, что передать от меня.
Я хотела сказать очень много. Про кошку, про корабль, про то, что фотография с ящерицей сохранилась. Потом испугалась, что мама напишет и про остальное.
— Только про фотографии.
Она кивнула.
Ответ пришёл вечером. Роза прислала Луку возле какого-то белого забора. Он стоял в той же рубашке с воротником, что в день нашего отъезда, и держал под мышкой мяч. Переднего зуба у него теперь не было.
Я увеличила лицо. Он был почти такой же, как я его помнила. Только я раньше не замечала, что у него разные брови: одна выше другой.
— Он в школу идёт? — спросила я.
Мама прочитала сообщение.
— С тренировки.
Я ещё посмотрела. Мне почему-то казалось, что Лука всё это время сидит на ступеньке возле кухни. А он ходил на тренировки, и у него выпал зуб.
На следующий день пришла бабушка. Она принесла сырники. Я вспомнила про камень и побежала к чемодану. Мы уже всё разобрали, но в боковом кармане лежали какие-то бумажки. Под ними нашёлся мой камень, завёрнутый в носок.
Я положила его бабушке на ладонь.
Она поворачивала камень, проводила ногтем по белой полоске.
— Красивый.
— Даже когда сухой, — сказала я.
— Очень.
Мне хотелось рассказать, сколько я его искала, но бабушка спросила, есть ли у нас блюдце. Она боялась, что забудет камень на столе. Мама принесла маленькую коробку. Бабушка убрала туда камень и поставила коробку в свою сумку.
Мы ели сырники. Папа спросил, можно ли взять третий. Бабушка сказала, что для этого и принесла. Полина показывала ей фотографии с телефона. Когда дошла до той, где мы у маяка, бабушка попросила увеличить.
— Вы здесь все какие-то растрёпанные.
— Ветер, — сказал папа.
Вечером мама пошла мыть голову. Я взяла фотоаппарат и села в коридоре. Мне нужно было выбрать фотографию для Луки. Он прислал свою, а я пока нет.
Из ванной слышалась вода. Потом мама выключила её. Открыла шкафчик. Что-то поставила на край раковины.
Я листала фотографии. На одной Полина держала над собой пакет, будто собиралась поймать в него птицу. На другой папа стоял у поручня корабля. Очки у него были все в каплях. Я помнила, как они снова намокали, едва он успевал вытереть.
Я вернулась к фотографии, которую снял Лука. У Полины закрыты глаза, у меня открыт рот. На краю стола видно синюю крышку от нашей игры. Эту можно было послать ему. И ещё одну, новую, надо будет сделать завтра.
Мама взялась за ручку.
— Соня, ты здесь?
— Здесь.
Я подвинулась, чтобы она могла открыть дверь.