Опись
До первой главы
Эмиль Тайх
Рассказ
Глава первая. Шмель
Квартира Мартына Ильича была тихой не потому, что в ней некому было шуметь. Некому — тоже, но дело было не в этом. Тишину производил он сам: ходил мягко, дверцы придерживал, чайную ложку не бросал в раковину, а клал. Даже часы у него тикали как-то отдельно от комнаты, не вмешиваясь.
Посреди гостиной стоял рояль с закрытой крышкой, и тишина вокруг него была похожа на тишину инструмента: не отсутствие звука, а звук, которому пока не велели начаться.
Мартын Ильич сорок лет настраивал чужие рояли и пианино, а теперь числился на пенсии. Он знал, что инструменты расстраиваются не только от того, что на них играют. От молчания — тоже. Струна, которую никто не тревожит, всё равно понемногу отпускает себя.
По вечерам он поливал палисадник под окнами. Из зелёной жестяной лейки, давно облупившейся у носика. Поливал сирень, два куста шиповника и полоску земли между водосточной трубой и стеной, где ничего посаженного не росло, но земля всё равно требовала воды. Он считал это привычкой, оставшейся от прежней работы: порядок надо поддерживать и там, где никто не слушает.
В тот сентябрьский четверг в дверь постучали снизу, ногой.
На пороге стояла девочка лет пяти — в домашнем платье, в тапочках на босу ногу. Волосы с одной стороны были заправлены за ухо, с другой висели на щеке. В обеих ладонях она держала спичечный коробок.
— У вас тише, — сказала она вместо здравствуйте.
Он посторонился.
Она вошла, огляделась и сразу увидела рояль. Дети всегда видели его первым, хотя почти никогда не понимали, что это. Для одних это был стол, для других чёрный сундук, для третьих — вещь, которую взрослые почему-то запрещают трогать.
Девочка подошла к нему и открыла коробок.
На вате лежал шмель. Большой, с рыжей спинкой, целый, только лапки были сложены как-то слишком аккуратно.
— Мама сказала выбросить, — сказала девочка. — А он не мусор.
Мартын Ильич кивнул.
— Пусть он у вас поживёт.
Она взяла его левую руку за два пальца и повернула ладонью вверх. Поставила коробок на ладонь и ещё секунду придерживала снизу, пока его пальцы не сомкнулись вокруг картона. Только тогда отпустила.
Коробок почти ничего не весил. Но она передавала не вес — она проверяла, принят ли он.
Мартын Ильич поставил коробок на рояль, между метрономом и футляром от камертонов. Послеобеденное солнце доходило туда узкой полосой. Девочка подумала, передвинула коробок влево, в тень.
— Ему жарко будет, — объяснила она.
— До завтра? — спросил он.
Она посмотрела на коробок, потом на него.
— До когда-нибудь.
Так они и познакомились, не назвав друг другу имён.
Её имя он узнал позже, из двора. С третьего этажа кричали:
— Ася! Домой!
И девочка, сидевшая на корточках возле песочницы, кричала в ответ:
— Сейчас!
После чего ещё долго никуда не шла.
С первого коробка установился закон. Закон не обсуждали и не записывали, но за четыре года он ни разу не был нарушен.
Приносить можно было всё.
Объяснение принималось в том виде, в каком давалось. Поправлять его не полагалось.
Вопросов задавать не полагалось вовсе.
Выдача производилась по первому требованию, без единого «подожди».
Особенно важные вещи Ася вручала ему, как шмеля: разворачивала ладонь, ставила предмет и придерживала снизу, пока он не примет вес. Обычные со временем научилась ставить прямо на рояль.
Иногда она приносила вещь и уходила сразу. Иногда оставалась.
Пила воду из гранёного стакана с маленькой выщербиной по краю. К шести годам уже сама знала, где стаканы, а к семи — в какой банке сахар, хотя чай почти не пила. Сидела на банкетке боком и раскачивала ногой, пока он перебирал инструменты. Носками до пола она не доставала.
На чёрной крышке после неё оставались два отпечатка ладоней и круг от стакана. Отпечатки Мартын Ильич вечером вытирал. Круг — не всегда.
Однажды в открытую форточку влетела божья коровка и села на белую клавишу. Ася уже потянулась за коробочкой, но остановилась.
— Она живая.
— Живая.
Они сели по разные стороны рояля и стали ждать, когда она улетит. Божья коровка долго ходила по клавише, потом раскрыла крылья, закрыла, снова раскрыла. Ждать пришлось минут десять. Ни один не предложил заняться чем-нибудь ещё.
Потом на рояле появились ключ от замка, которого нигде не существовало; трамвайный билет с четырьмя одинаковыми цифрами; молочный зуб, завёрнутый в бумажку с надписью «ЗУП»; стеклянный глаз от игрушечного медведя; лучший каштан.
Лучший — не самый большой. Чем лучший, было видно.
Однажды поздно вечером Ася прибежала за счастливым билетом.
Постучала ногой, хотя руки были свободны.
— Срочно.
Он снял билет с рояля и положил ей на ладонь. Она сомкнула пальцы, но не ушла.
— Вы не спросите зачем?
— Нет.
Тогда она впервые улыбнулась ему так, словно он правильно сыграл трудное место, которое они оба знали, хотя нот не было.
Соседи считали, что девочка с третьего этажа ходит к старому настройщику слушать рояль. Рояль тут был почти ни при чём. Музыку Ася переносила терпеливо, как дождь, который скоро кончится.
Их общий словарь состоял преимущественно из служебных слов:
«Подержите».
«Верните».
«До когда-нибудь».
Остальное лежало на рояле.
Шмель оставался первым предметом архива, хотя номер ему никто не присваивал. Дважды в год Ася проверяла его. Выдвигала коробок, приподнимала крышку, смотрела и задвигала обратно.
Не печалилась и не вспоминала.
Так смотрят не на потерю, а на вклад.
Глава вторая. Стёклышко
У архива было два отделения, и Мартын Ильич долго знал только про одно.
Верхнее отделение стояло у него на рояле. А нижнее лежало во дворе, в земле, и называлось словом, которое он помнил из собственного детства и думал, что оно умерло вместе с тем двором: секретики.
Делались они так. В земле копалась ямка. На дно укладывалось главное — лепесток, фантик, пуговица со львом, — сверху придавливалось стёклышком и присыпалось. Снаружи не оставалось ничего: ни холмика, ни метки.
Двор знал места общих секретиков, про них полагалось шептаться и водить смотреть. Но у Аси, кроме общих, были свои, и про свои не шептались. Карта своих не рисовалась и не записывалась; она хранилась там же, где всё остальное важное, — нигде и в ней.
Двор к тому времени он выучил через неё, как выучивают язык — не по учебнику, а по говорящему рядом. Знал, что возле песочницы земля казённая, ничья, и прятать там нельзя. Что за трансформаторной будкой — можно, но отберут старшие. Что лучшая земля — в палисаднике под его окнами, между сиренью и водосточной трубой: туда не заезжает никто, тень, мягко, и каждый вечер поливают.
Он поливал палисадник тридцать лет и всю жизнь думал, что растит сирень.
Оказалось — обихаживал сейф.
Ей было уже восемь. Школа съела утра, двор сжался до вечера, тапки сменились ботинками, которые полагалось шнуровать, а она шнуровала кое-как, на два узла сразу.
Приносить на рояль она стала реже — не остывая, а взрослея: младшие несут всё подряд, старшие сдают на хранение отобранное.
Он заметил перемену и прочёл её правильно. К тому времени он уже кое-что понимал в этой грамматике.
Показ случился в октябре, в среду, в тот короткий час, когда уроки сделаны, а темнеет ещё не сразу.
Она постучала — не позвонила, а постучала, снизу, как стучат ногой, когда руки заняты, — но руки были свободны. Просто дело было не квартирное.
— Пойдёмте. Только лейку не берите.
В палисаднике пахло мокрой землёй и дымом от листьев, которые кто-то жёг за гаражами. Холод уже стоял в траве, но солнце ещё пробивалось между домами — низкое, медное.
Ася огляделась не по-заговорщицки, а по-хозяйски, как оглядывается кассир, прежде чем открыть окошко. Присела под сиренью. К колену сразу прилип жёлтый лист, но она не заметила.
Пальцем, не совком, раскопала в земле кружок с блюдце величиной. Под пальцем проступило зелёное бутылочное стёклышко, мутное от земляного молока.
Она протёрла его — не рукавом, а специальной тряпочкой, которая, оказывается, всё это время жила у неё в кармане ботаническим инструментом.
Под стеклом лежали: обёртка от шоколада «Алёнка», золотая внутренняя сторона кверху. Лепесток шиповника, уже не розовый, но ещё лепесток. И часовая пружинка — синеватая спираль в полпальца, туго свёрнутая, со светлым закалённым отливом.
Пружинку он узнал сразу.
Своя, из пенала с инструментами, из среднего отделения. Месяц назад он перебирал пенал, пружинки не нашёл, подумал: закатилась, — и забыл, потому что вещь копеечная.
Он ничего не сказал.
Закон не спрашивать работал в обе стороны, это он тоже успел понять.
Он только присел рядом на корточки — колени отозвались всем прожитым — и посмотрел, сколько полагалось, то есть пока она сама не начала присыпать стёклышко обратно, разравнивая землю ладонью, как разглаживают одеяло на спящем.
— Это мой лучший, — сказала она, вставая и отряхивая ладонь о ладонь. — Я его никому не показывала.
Она посмотрела на него снизу вверх, щурясь от полосы солнца, прошедшей между ветками.
Он кивнул.
Не потому, что понял. Потому что показ был принят.
Она ещё секунду смотрела, будто проверяла именно это, потом пошла домой.
Тогда он подумал только: вот, значит, куда закатилась пружинка. Даже усмехнулся про себя — хозяйственная.
И лишь вечером, стоя с лейкой над этим самым местом и стараясь лить в сторону, он понял, что увидел, — как всегда, позже, чем увидел.
Она не подобрала пружинку. Она приняла её на хранение — с рояля, из пенала, из среднего отделения, молча, не спросив.
Их закон был про вещи — про одни только вещи, — и внутри него это не было «взять без спросу»: вклад не изъятие, всё принятое выдаётся по первому требованию, без единого «подожди».
Потребуй он пружинку назад — она выкопала бы её тем же пальцем и вернула, не спросив зачем.
Он мог.
Он просто не знал, что закон давно работает и на него.
А что бывает с вещами, которые хозяева ценят в копейку, он знал лучше всех в доме: их приносят в спичечном коробке на чужой рояль — чтобы пожили.
Вещь из его рук лежала в лучшем секретике, под лучшим стеклом, в лучшей земле двора — между обёрткой, в которой когда-то было сладкое, и лепестком, который когда-то был цветком.
Четыре года он считал себя хранилищем. Сберегательной кассой на четвёртом этаже — принять, стеречь, выдать по требованию.
Закон казался ему односторонним, и он думал, что так и задумано: она вкладчик, он сейф.
А вторую половину закона, оказывается, давно вели без его подписи. Его вещи тоже принимались на хранение — только не на рояль, а в землю, и не «до когда-нибудь», а насовсем: до востребования, которого не будет.
Он был не сейф.
Он был вклад.
С того вечера он поливал палисадник по-другому — не аккуратнее, лить в сторону он начал сразу, тут ума не надо.
По-другому в том смысле, в каком по-другому запирают дверь, узнав, что дома спит ребёнок: движения те же, а рука другая.
Глава третья. Коробки
О переезде он узнал не от неё.
Асина мама остановила его у подъезда, между сумками, и сказала между делом, как говорят о погоде: переезжаем, к первому числу, отца переводят, город даже хороший, говорят.
И попросила — тоже между делом — пересылать, если что придёт вдогонку: почта вечно опаздывает за людьми.
Он записал новый адрес на квитанции, которую держал в руке, и потом неделю носил эту квитанцию в кармане, сам себе не объясняя зачем.
Он ждал стука в дверь — обычного, снизу, ногой. Он был уверен, что она придёт в тот же вечер. С таким приходят.
Не дождался.
Ни в тот вечер, ни назавтра.
Всю неделю дом жил переездом. Этажом ниже двигали мебель, и звуки шли по стоякам, как по струнам: он сидел у себя наверху и слышал, как разбирают шкаф, как скрипит по полу чьё-то детство, упакованное в картон.
На площадках появились коробки, надписанные крупным материнским почерком:
«КУХНЯ».
«КНИГИ».
«АСЯ. НЕ КАНТОВАТЬ».
Пахло скотчем — казённым, командировочным запахом, которым пахнут все отъезды на свете.
Её саму он видел за неделю дважды.
Раз — на лестнице: она спускалась с коробкой, из-за коробки смотрели только глаза и чёлка. Он посторонился, придержал дверь.
— Здрасьте, — сказала она в коробку, не останавливаясь.
Слово было из чужого словаря.
Второй раз — во дворе, мельком: она прошла от подъезда к будке и обратно, быстро, по-деловому, не поднимая головы. Голова была занята чем-то, что не поднималось выше третьего этажа.
До его окон, стало быть, не доставало.
А в квартиру она не поднялась ни разу.
Гранёный стакан с выщербиной стоял в сушилке рядом с его чашкой. Обычно он убирал его в шкаф, когда она уходила. На этой неделе почему-то не убрал.
После полудня солнечная полоса, в которой прежде оказывались то её колени, то носки ботинок, медленно проходила по пустой банкетке и поднималась на рояль.
Он приготовил выдачу на второй же день.
Снял с рояля всё её отделение — коробки, коробочки, бумажку с зубом, глаз, каштан, — протёр каждую вещь фланелькой и сложил в ботиночную коробку, аккуратно, тяжёлое вниз.
Коробку поставил в прихожей, на тумбочку, у самой двери: чтобы выдача заняла одну минуту, если минута — это всё, что у неё будет.
Один раз он донёс её до третьего этажа.
За дверью двигали мебель.
Руки были заняты — лейка и выдача. Постучать оставалось снизу, ногой.
Он постоял и пошёл вниз, к палисаднику..
Хранилище не бегает за вкладчиком.
Хранилище ждёт.
Она не пришла. Ни за зубом, ни за ключом от несуществующего замка, ни за стеклянным глазом с его тяжёлой невысказанной историей.
Неделя вышла вся, а коробка в прихожей так и стояла нетронутая, и каждый вечер он проходил мимо неё дважды — с лейкой и обратно.
К четвергу у него была одна теория, зато объясняющая всё.
Дети забывают вперёд.
Взрослые теряют прожитое назад, по дороге, оглядываясь; дети — наоборот: они уезжают раньше грузовика. Пока взрослые заклеивают коробки, ребёнок уже живёт в новом городе, в новом дворе, среди новых будок и новых песочниц, и всё здешнее для него уже прошлогоднее.
Шмель, зуб, каштан — это был возраст, а возраст кончился.
Архив не востребован, потому что вкладчик закрыл счёт — просто, по-детски, без заявления.
Это была хорошая теория — прочная, взрослая, всё объясняющая. И болела она вполовину меньше, чем незнание.
В день отъезда он не караулил у окна — он себе это отдельно запретил.
Но двор сам доложил: с утра под окнами встал фургон, потом два часа ходили и хлопали, потом голоса собрались в кучу, как собираются только перед дорогой.
Тут он всё-таки подошёл к окну — с лейкой в руке, будто по дороге к палисаднику, хотя до вечернего полива было далеко и оба они с лейкой это знали.
Внизу прощались. Соседки, чья-то бабушка, девочки от песочницы.
Ася стояла у открытой дверцы, уже посаженная, но ещё не севшая, и перед тем как нырнуть в машину, обвела двор взглядом — медленно, по кругу: песочница, будка, сирень, подъезд.
Взгляд был не тоскующий и не прощальный, а какой-то учётный, как будто она принимала двор по акту.
На его окне взгляд задержался на один удар сердца.
Или ему показалось. Рядом блестела водосточная труба, в стекле отражалось небо, так что засчитывать было нечего.
Если его окно и попало в этот круг, то на общих основаниях — между трубой и чужим балконом.
Она не помахала.
Дверца хлопнула, фургон развернулся в два приёма, задел ветку сирени, и двор закрылся за ним, как вода.
Вечером он поливал палисадник — как всегда, из зелёной лейки, стараясь лить в сторону.
Потом поднялся к себе и первый раз за тридцать лет услышал собственную квартиру так, как слышал чужие: профессионально.
Тишина стояла на месте.
Но строй из неё ушёл.
Коробку в прихожей он не убрал. Выдача по первому требованию — этот закон не имеет срока давности.
Просто у закона больше не было адреса, по которому он действует.
За газетой он в тот вечер спускаться не стал.
Почтовый ящик подождёт до завтра — что там может быть, кроме квитанций.
Глава четвёртая. Жестянка
За почтой он спустился утром, по заведённому порядку: лейка — вечером, квитанции — утром.
Жестянка стояла в ящике торцом, втиснутая наискось, — ящик был узкий, ещё той, старой конструкции, и коробку в него, судя по царапинам на крышке, вталкивали долго, упрямо и до конца.
Крышка была примотана аптечной резинкой.
Жестянку он узнал раньше, чем взял в руки, хотя никогда её не видел.
Про главную коробку он слышал за четыре года дважды, оба раза мельком, как слышат о столице из провинции.
Однажды, сдавая на рояль каштан, она сказала про него:
— Это пока не для главной коробки.
И по этому «пока» стало ясно, что существует инстанция выше рояля.
Второй раз — про стеклянный глаз:
— А этот… этот пусть у вас.
И замолчала так, что он понял: бывает хранение, для которого даже главная коробка — не то место.
Он не понёс жестянку наверх. Открыл её тут же, у ящиков, стоя, потому что есть вещи, которые не доносят до удобного места.
Внутри, на вате из той же породы, что облака в коробках с ёлочными игрушками, лежало её домашнее собрание — то отделение архива, которое никогда не проходило через его руки.
Впервые важное дошло до него без её ладони.
А сверху, на самом верху, лежал тетрадный листок в клетку, сложенный вчетверо. Печатные буквы, простой карандаш, нажим на каждой букве, ни одной помарки — писано не наспех: переписано набело.
ОПИСЬ. ГЛАВНАЯ КОРОБКА.
ХРАНИТЬ У МАРТЫНА ИЛЬИЧА ДО КОГДА НИБУДЬ.
КЛЮЧИК ОТ ЗАВОДНОЙ СОБАКИ. СОБАКА ПОТИРЯЛАСЬ А КЛЮЧИК НЕТ.
БИЛЕТ В ЦИРК. ЦЕЛЫЙ НЕ ОТОРВАНЫЙ.
КАМУШЕК С ДЫРКОЙ. ДЫРКА СКВОЗНАЯ ПРОВЕРЕНО.
ПОДКОВА МАЛЕНЬКАЯ. НАШЛА САМА.
ФАНТИК ЗОЛОТОЙ. БЕЗ КОНФЕТЫ.
ЗУП. ВТОРОЙ.
СИКРЕТИК ПОД СИРЕНЬЮ. ЛЕЖИТ ВО ДВОРЕ. НЕ ВЫКАПЫВАТЬ Я САМА.
Седьмого пункта в жестянке не было.
Седьмой пункт лежал в тридцати шагах от почтовых ящиков, под зелёным стёклышком, в лучшей земле двора, и в опись он был внесён на общих основаниях — как единица хранения, просто негабаритная.
Он прочёл опись дважды.
Потом ещё раз — уже не читая, а сверяя, как сверяют накладную с грузом: ключик — есть, билет — есть, камушек — есть, дырка — сквозная.
Всё сходилось.
Не сходилась только неделя.
Потому что неделя перевернулась — вся, задним числом, от четверга до фургона.
Она не остывала — она работала. Пока он у себя наверху строил свою прочную, взрослую, всё объясняющую теорию, этажом ниже шла сортировка целой жизни: что едет в новый город, что раздаётся девочкам у песочницы, что выбрасывается — и что остаётся здесь, на четвёртом этаже, на бессрочном хранении.
Восемь лет разбирались по трём кучкам, и это была, наверное, самая занятая неделя её жизни.
Теперь он видел её заново: глаза и чёлку над коробкой; быстрые ботинки по двору; руки, в которых вместо привычного одного предмета помещалась целая жизнь.
«Здрасьте» в коробку было сказано не соседу — оно было сказано на бегу между решениями, каждое из которых взрослый человек назвал бы трудным.
Учётный взгляд по двору был учётным взглядом: она сдавала двор по акту — и одну позицию оставляла на балансе.
И за архивом она не пришла не потому, что закрыла счёт.
Ботиночная коробка в прихожей стояла нетронутой по причине, обратной его теории: вклад не востребуют, когда его продлевают. Он готовил выдачу, а надо было готовить приём.
А прощание — прощание было.
Оно лежало в ящике ещё до того, как хлопнула дверца и фургон в два приёма развернулся во дворе.
Она попрощалась раньше, чем уехала, — просто отправила прощание той почтой, которая не опаздывает за людьми, потому что никуда не идёт.
Он горевал у окна об отсутствии того, что уже лежало шестью пролётами ниже, втиснутое наискось, примотанное аптечной резинкой.
Наверху он сделал то единственное, что полагалось по должности.
Распаковал ботиночную коробку и вернул её отделение на рояль — коробки, коробочки, бумажку с зубом, первым; второй теперь прибыл к первому, и он положил их рядом; глаз; каштан, так и не дослужившийся до главной коробки.
Хранение возобновлялось — теперь в полном составе.
Жестянку он поставил в середину, между метрономом и камертонами, на место, которое, оказывается, держали под неё четыре года — с того сентябрьского четверга, когда туда встал спичечный коробок.
Опись он в жестянку не убрал.
Опись он положил под стекло на письменном столе — документы храним отдельно от фондов, это он тоже откуда-то знал, хотя нигде не служил, кроме музыки.
Вечером он поливал палисадник.
Из зелёной лейки, стараясь лить в сторону, — тут ума не надо, это он умел и раньше.
Новым было другое: теперь он поливал не сирень и даже не сейф.
Седьмой пункт он мог только поливать. Выкапывать предстояло ей.
«Не выкапывать. Я сама».
Он перечитал эти слова столько раз, что они разложились, как раскладывается затверженное, и тогда услышалось: важнее запрета было подлежащее. «Я сама» не запрещало, а назначало: будет день, и по этому адресу явится востребователь, тем же пальцем раскопает окошко и протрёт стёклышко специальной тряпочкой.
Из всех бумаг, какие он получал в жизни, эта первая была с гарантией.
Он долил воду, посмотрел, как темнеет мокрая земля — в стороне, там, где положено темнеть, — и пошёл наверх.
Дел было много.
У него ещё не была составлена встречная опись.
Глава пятая. Встречная опись
Писал он в тот же вечер, после полива, за письменным столом, за которым тридцать лет никто ничего не писал длиннее квитанций.
Листка в клетку в доме не нашлось.
Нашлась нотная бумага.
Он писал на обороте нотного листа, и сквозь бумагу просвечивали пять линеек — под каждым пунктом, как подкладка.
Писал печатными буквами.
Не для торжественности — для дела: она читала пока только печатные, и документ, который адресат не может прочесть сам, без посредников, — не документ, а повод для посредников.
Печатные буквы дались ему трудно; рука, сорок лет писавшая вязью поверх нотных примеров, спотыкалась на каждом углу «И» и «Ш».
Он вдруг понял, что пишет с тем же нажимом, что и она.
Нажим был ему знаком не только по описи. Так она придавливала коробочек к его ладони, пока не убеждалась, что он взял и не уронит.
Не наспех.
Набело.
Опись вышла короткая, а писалась долго.
Не из-за букв. Из-за пометок: каждая требовала решения, сколько сказать.
Он был хранитель, а не летописец, и знал разницу: летописец рассказывает, хранитель — удостоверяет.
Счёт он продолжил её.
Её опись кончалась седьмой строкой — его начиналась восьмой. Два отделения одного фонда считаются насквозь; заводить отдельный счёт значило бы признать, что архивов два.
ВСТРЕЧНАЯ ОПИСЬ. ОТДЕЛЕНИЕ НА РОЯЛЕ.
ХРАНИТСЯ У МАРТЫНА ИЛЬИЧА ДО КОГДА-НИБУДЬ.
ВЫДАЧА ПО ПЕРВОМУ ТРЕБОВАНИЮ.
• ШМЕЛЬ В КОРОБКЕ. ПРИНЯТ ПЕРВЫМ, В СЕНТЯБРЕ, В ЧЕТВЕРГ. ЖИВЁТ.
На слове «ЖИВЁТ» сломался карандаш. Он заточил его кухонным ножом и продолжил.
• КЛЮЧ ОТ НЕСУЩЕСТВУЮЩЕГО ЗАМКА. ЗАМОК НЕ ОБНАРУЖЕН. КЛЮЧ В ПОРЯДКЕ.
• БИЛЕТ ТРАМВАЙНЫЙ, СЧАСТЛИВЫЙ. ВЫДАН ПО ТРЕБОВАНИЮ, СРОЧНО, ВЕЧЕРОМ. В ФОНДЕ НЕ ЧИСЛИТСЯ. ПОМНИТСЯ.
• ЗУБ ПЕРВЫЙ, С НАДПИСЬЮ. ПРИБЫЛ ВТОРОЙ. ЛЕЖАТ РЯДОМ.
• ГЛАЗ СТЕКЛЯННЫЙ. ИСТОРИЯ НЕ РАССКАЗАНА. НЕ СПРАШИВАЮ.
• КАШТАН ЛУЧШИЙ. ЧЕМ ЛУЧШЕ — ВИДНО.
• ПРУЖИНКА ЧАСОВАЯ. ЛЕЖИТ ВО ДВОРЕ, ПОД СИРЕНЬЮ. НЕ ВЫКАПЫВАЮ. ПОЛИВАЮ.
Дефис в «когда-нибудь» он поставил и задумался, не стереть ли — у неё дефиса не было.
Оставил.
У каждого отделения свой почерк; фонд един, а руки разные, и пусть это видно.
Пунктов вышло семь.
Он не подгонял — сошлось само, и, пересчитав, не удивился.
Семь на семь: две описи легли рядом, как две руки на клавиатуре.
Двенадцатый пункт он переписывал трижды.
Сначала было: «ИСТОРИЯ НЕИЗВЕСТНА» — неправда: история была известна им обоим, только не словами.
Потом: «ИСТОРИЯ НЕ ПОДЛЕЖИТ» — канцелярщина зазвучала глухо, как крышка.
Остановился на честном:
«НЕ РАССКАЗАНА. НЕ СПРАШИВАЮ».
Утром он достал из кармана ту самую бумажку с адресом, которую носил неделю, сам себе не объясняя зачем.
Теперь объяснилось: он носил адрес, как носят ключ от двери, в которую пока не звонят.
Конверт был большой, нотный лист сложился вдвое.
На почте он попросил простое письмо, не заказное: заказные вручают взрослым под подпись, а простые кладут в ящик — и достаёт их тот, кто первым добежит.
Он опустил конверт и пошёл домой через двор, мимо песочницы, мимо будки, мимо сирени — по маршруту её учётного взгляда, в обратную сторону.
Дома он поднял крышку рояля и настроил его — вне расписания, до срока.
Не потому, что инструмент расстроился: строй он держал.
Просто в квартире с самого фургона стояла тишина без строя, и он знал единственный способ вернуть строй тишине — пройти её всю, ноту за нотой, снизу доверху, и отпустить.
Пока он работал, солнечная полоса дошла до пустой банкетки, поднялась на крышку и на минуту осветила гранёный стакан с выщербиной, который он так и не убрал в шкаф.
К вечеру тишина стояла настроенная, рабочая: всё натянуто, всё готово, никто не играет — но теперь это снова была пауза, а не пустота.
Пауза считается.
Она входит в музыку на общих основаниях.
В девять двор взял своё «ля» — стрижам не докладывают об отъездах, они кричат по расписанию.
Он полил палисадник, долил под сирень — в сторону, там, где положено темнеть, — и посмотрел на мокрую землю ровно столько, сколько полагалось смотрителю:
не выкапываю,
поливаю.
Ответа он себе не обещал.
По правилам их закона ответ и не полагался: на опись не отвечают — по ней сверяются, когда приходят.
Когда-нибудь.
Слово было теперь записано дважды, с дефисом и без, двумя почерками, и оба экземпляра имели силу.
А слова «люблю» не было ни в одной из двух описей — ни в её семи пунктах, ни в его семи.
Он заметил это, уже заклеив конверт, и не стал вскрывать.
По документам это слово нигде не числилось.
Оно хранилось.